«Буквица»
№ 1, 2015
«Пена Эгейского моря»:  2  3  4  5  6  7  8  9    Подборки:  10  11  12  13  14  15  16
Конкурс:  17...29 (авторы Самиздата)    30...40 (авторы Стихиры)    Галерея:  I...VIII
Стихи
наших авторов

Ирина Е́вса

Из трепета и тьмы

Осень, 1991 год
Новый год
«Не хнычь, хлебай свой суп…»
«Скроив в своих конторах из трепета и тьмы…»
«Ну и что с того…»
«Речь на паузы дробил…»
«Ты, дробящий толпу на взводы и на бригады…»

Родилась в Харькове.

В 1987 году окончила в Москве Литературный институт им. А. М. Горького. С 1978 года — член Национального союза писателей Украины. Член международного Пен-клуба.

Поэт, переводчик. Автор одиннадцати поэтических книг. Перевела для издательства «Эксмо» стихи Сафо, гимны Орфея, «Золотые стихи» Пифагора, свод рубаи Омара Хайяма, гаты Заратустры, «Песнь Песней», псалмы Давида.

Публиковалась в журналах «Новый мир», «Звезда», «Знамя», «Радуга», «Крещатик», «Интерпоэзия», в альманахе «Стрелец», «Новый берег», в различных сборниках и антологиях.

Лауреат премии Международного фонда памяти Б. Чичибабина, премии «Народное признание», лауреат конкурса «Литературный герой», лауреат премии журнала «Звезда». За книгу стихотворений «Трофейный пейзаж» награждена Международной литературной премией имени Великого князя Юрия Долгорукого.

Живёт в Харькове.

Осень, 1991 год

Этери Басария

Дождь моросил. Дрова в очаге горели.
Два украинца, русский и молдаванин
крепкую чачу требовали к форели.
Ждали. Друг друга виршами мордовали.
А хорошо ли было им? Вот как было:
рыхлый туман лоскутно сползал по склонам
и застилал посёлок. Вдали кобыла
млечно клубилась, белая на зелёном.
Официант-абхаз раздавал стаканы —
вместо бокалов — и пояснял пространно:
с гор в эти дни лавиною сходят сваны;
всё разбивают. Вот почему — стаканы.
Аполитично пили. Но самый старший
сходку спешил возвысить цветистым тостом.
Было уже не скучно, ещё не страшно.
Было ещё не стыдно, уже не просто.
На облетевших ветках хурма мерцала.
Пальмы шуршали плоскими веерами.
Их отражал, как выпуклое зерцало,
автомобиль с московскими номерами.
Всё проходило благостно. Под сурдинку.
Два украинца пели, а русский — кушал.
А молдаванин оком ловил блондинку
и ничего не слышал, верней, не слушал.
Мясо коптилось. Жир прикипал к поленьям.
Местный дурак ватрушку жевал довольно
и бормотал бессмысленно: «Во́йна, во́йна»,
суть исказив неправильным удареньем.
Тучный хозяин, нянча свою подагру,
щёлкал на счётах (общей была валюта).
…Сваны сходили с гор, накрывая Гагру.
И в потолок стреляла бутылка брюта.


Новый год

Словно ловя ускользающий отблеск
беглой зимы, без которой — лафа нам,
ветер проводит старательный обыск,
в мусорных баках шурша целлофаном
В тучах брожение. Пахнет дрожжами.
Движется лайнера нерв воспаленный.
Междоусобицей пахнет в державе,
мобилизацией, пятой колонной.
Лифт не работает. Ящик почтовый
взломан и полон рекламной подёнки.
Дворник в сердцах восклицает: «Почто вы
Стекла разбили в парадном, подонки?»
Мелкого дождика музыка злая
рэпом бормочет в кишке водостока.
Умный на запад смывается, зная
твёрдо, что дьявол нагрянет — с востока.
Отсыревают на стенах граффити.
И засыпают с моленьем о чуде
люди, но снятся им рыла в корыте
и голова Иоанна на блюде.
Снятся скитанья по хитрым конторам,
от обнищавшего зайца гостинцы
и свежевыпавший снег, на котором —
ёлок подстреленные пехотинцы.


* * *

Не хнычь, хлебай свой суп. Висит на волоске
зима. Чумазый март скатился по перилам
и мускулы напряг в решительном броске,
опасном, как тоска японцев по Курилам.
И капает с ветвей небесный карвалол,
в хозяйских погребах подтоплены соленья.
Но утро верещит парламентом ворон,
которому плевать на беды населенья.
Многоэтажный монстр из-под набрякших век
взирает, сон стряхнув, но выспавшись едва ли,
вмещая больше душ, чем полагает жэк:
на чердаке — бомжей, крысиный полк — в подвале.
А тут еще и ты, наркокурьер хандры,
роняющий слезу в рассольник раскаленный.
…Что, ежели на свет — всяк из своей дыры —
мы выползти решим расхлябанной колонной,
растя, как на дрожжах, терзая гулом слух,
насытившись брехней верховного паяца, —
поскольку (как сказал один мятежный дух)
живущему в аду чего еще бояться?


* * *

Скроив в своих конторах из трепета и тьмы
две армии фартовых, внутри которых мы,
Нас три с полтиной года — редут-рывок-редут —
два ушлых кукловода за ниточки ведут.
Дымит твоя эскадра, моя пыхтит в ответ.
Меж нас ложатся ядра, возы летят в кювет.
Фельдмаршал твой не в духе, а мой копытом бьёт.
Зато витают слухи, что всё — наоборот.
Дежуря у лафета, ты б мог в мои края
пальнуть, но знаешь: где-то, на левом фланге, я.
И я бы, — поднатужась, полсотни душ губя, —
в ответ, когда б не ужас, что попаду в тебя.
Удобен мой окопчик, устойчив твой лафет.
Но, чем себя прикончить, всегда найдёт поэт.
И вот мы, к перепугу враждующих высот,
бросаемся друг к другу — авось, не пронесёт!
…На миг зависли крики, и шум неразличим.
И мы на двух великих хоть что-то промычим
не ямбом, так хореем, обкатанным в пыли,
покуда батареям не приказали: «Пли!»
И кто-то первым в глину уткнётся из двоих,
поскольку пулю в спину получит от своих.
Мы лишь того и ждали: за путь сквозь эту жуть
кресты или медали не вешают на грудь.


* * *

Ну и что с того, что это Колька?
Вместе мяч гоняли по двору.
Расшибался в кровь. — Болит?
— Нисколько.
Сопли детства: мам, а я умру?

— Нет. И чашку долго вытирала.
— Опоздаем в школу. Ты одет?
Спёрли ордена у ветерана.
Но не сдал нас. Правильный был дед.

Что ещё? В учительской разбили
два окна, сорвав шестой урок.
До сих пор висит в моей мобиле
немудрёный колькин номерок

Всякий раз, придурок, шёл на красный, —
мол, у смерти руки коротки.
Но сейчас он каску снял напрасно
со своей отчаянной башки.

А заядлым был! — не переспоришь.
Подавал мне с лёта угловой.
Ты прости, но я на службе, кореш.
Плавно пальцем жму на спусковой.


* * *

Речь на паузы дробил. Чистил ножиком ранет.
Человеков не любил, говорил: хороших нет.
Взгляд его — брезгливо пуст — проходя меня насквозь,
упирался прямо в куст ежевики или в гроздь
изабеллы. На плече света ёрзало пятно.
Наплывало время «ч», в коем честно и черно.
Там никто уже не брат никому, не свят, не прав.
Там наводит автомат на иакова исав.
Смерти беглый аудит. В раскуроченном дворе
кукла страшная сидит: муха роется в дыре
балаклавы. Шаг назад — и на линии огня
я узнаю этот взгляд — неизменно сквозь меня —
в неподвижности зрачка отразивший, как в стекле,
каплю красного жука на расколотом стволе.


* * *

Ты, дробящий толпу на взводы и на бригады,
изучающий алчно карту моих дорог,
мы с тобой не по разны стороны баррикады
потому, что и баррикада есть диалог.
Я, представь, не любила с детства урчанья, рыка,
этих «смир-рно!», «р-равняйсь!», раскатов двойного «эр».
И картавость моя — лишь косвенная улика
внутривенного неприятия крайних мер.
Безразлична к твоим указам моя держава —
обесточенная провинция, for example, —
южный двор, где лучом закатным подсвечен справа,
над верандой завис сирени прощальный залп;
где легко шепоток о Шнитке или Башмете
разрастается в гул вечернего кутежа,
и, как пуля, от стенки треснувшей срикошетив,
майский жук на тарелку шлёпается, жужжа.
…Иногда из набухшей тучи звучит валторна,
И в ответ верещат встревоженные сверчки.
Но мятеж принимает форму ночного шторма,
что смывает к утру прибрежные кабаки.
Всякий стяг на твоих просторах мне фиолетов,
демонстрация власти, переговоры, блиц-
интервью… И меня мутит от любых декретов,
как порою мутит от жизни самоубийц.
С генералами сил ошую и одесную
ты спешишь завершить батальное полотно.
Но, как только твои войска подойдут вплотную,
эта малая атлантида уйдет на дно.
И трофейный пейзаж, что, впрочем, не столь заманчив,
диковато сверкнет в голодном твоем зрачке:
на лазоревом — белый пластиковый стаканчик
с полумёртвым сверчком на выпуклом ободке.

Комментарии
«Буквица»
№ 1, 2015
«Пена Эгейского моря»:  2  3  4  5  6  7  8  9    Подборки:  10  11  12  13  14  15  16
Конкурс:  17...29 (авторы Самиздата)    30...40 (авторы Стихиры)    Галерея:  I...VIII
Стихи
наших авторов
Rambler's Top100