Буквица № 1, 2013 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12 Галерея:   I—XII Стихи наших авторов

Чёрный Георг

Доктор химии, более 15 лет проживающий в Соединённом Королевстве. Препо­давал и занимался научной работой в области химии и медицины в уни­верси­тетах бывшего СССР, Восточной и Западной Европы. Член Королевского Хими­ческого Общества, автор англо- и русскоязычных научных статей и патентов, а помимо того — более тысячи стихотворений. Широко публиковался на разно­образных сетевых ресурсах и в печатных изданиях. Стихи и прозу начал писать более четверти века назад. Лауреат ряда поэтических конкурсов. Теоретик, много лет посвятивший исследованию сложных прикладных аспектов взаимодействия между художественным текстом и читателем. Создатель теории психоделической литературы. Автор монографии «Введение в теорию психоделики». Основатель международного литобъеди­нения Творческая Мастерская ЕЖИ и Литературного Сообщества «Психоделика».
 

  Полный текст цикла >>>


Предыдущие публикации
в журнале:

Стихотворения. № 4, 2008
и др.

    Из цикла «Порывы ветра с другой стороны» (2011)

в развитие теории В.И.Вернадского о ноосфере
универсальный закон сохранения
mеmеntо
Прогулки по Белгрэйвии
unusuаl in yоu
элизия
негромогласное


в развитие теории В.И.Вернадского о ноосфере

субстрат меняется, идеи остаются.

какая разница — кто станет их носителем:
ты, динозавры, червь с летающего блюдца,
соседский сенбернар, глядящий вопросительно?
а я отдал бы предпочтение фасоли,
растущей быстро и с цветами ярко-красными.
так хороша под пряным соусом из сои,
она несёт — великолепные и разные —
идеи равенства — вин розовых и белых
намёк на превосходство риса над картофелем,
а также то, что мне давно пора обедать,

а ты ушла — и ничего не приготовила...

 

 
        универсальный закон сохранения

приближаясь к нему, становлюсь невозможно далёким.
погружаясь в его глубину, незаметно мелею.
мне поведать о нём — не достанет ни воздуха в лёгких,
ни словарных щедрот воспитавших меня поколений.

я его нахожу, но, найдя, совершенно теряюсь
и, себя растеряв, не пойму — что же найдено было.
так порой ощутишь аромат: неизвестная пряность
побывала в шкатулке с твоим кондиментом любимым.

и тебе всё равно — сколько в нём килотонн или унций,
всё равно, что на нём, как на солнце, встречаются пятна...
рассуди: разве можно ему не позволить вернуться,
если он позволяет тебе уходить безвозвратно?

***

вот и всё. но когда ты впервые кого-нибудь любишь,
обжигаясь, царапаясь в кровь, наступая на грабли,
обучаешься — не доверять ни законам, ни людям;
убегаешь, один, к ручейку — и пускаешь кораблик.

а затем — ты растёшь, но становишься мельче и мельче.
и когда в тебе подлинной сущности меньше карата,
видишь в зеркале: вот он, скупой безземельный помещик,
закрывающий   с   т о й   с т о р о н ы   двери, окна и краны.

и осиновой ночью сидишь, обратившийся в ухо,
а внутри что-то дрогнет, как будто и там есть осины...
и замрёшь, в двух шагах от него... а снаружи так глухо,
словно вымерли все — от бесснежия лет непосильных.

а в конце понимаешь: ничто никуда не уходит,
подчиняясь законам бернулли и джоуля-ленца.
засыпаешь — и видишь во сне: твой смешной пароходик
всё плывёт по реке, в глубине амазонского леса.
 

 
        mеmеntо

не успел моргнуть — и вот, по графику,
время паковать себя в дорогу.
в сумке — жидкий ланч и фотографии.
выронить их, что ли, за порогом?..

«больше трёх оставить не получится.»
если так, я выбираю эту,
где, с усмешкой, превращаюсь в лужицу
лунного рассеянного света.

и ещё одну, где я у берега,
освещённый солнцем на закате,
— вылитый Колумб, открыв Америку, —
вышел улыбающимся в кадре.

а на третьей я, разоблачившийся,
хохочу до слёз, в одном исподнем.
самым резвым из весёлых поросят, —
пусть они таким меня запомнят.

мёртвых глаз ледовые промоины,
словно айсберг в середине лета.
се, раб Твой — и кажется, что боли нет...
пусть я не запомню даже это.

видишь поле жёлтых одуванчиков
в жаркий, но не слишком жаркий, полдень?
и себя, с лежащей на руке щекой...
вот таким меня ты и запомнишь.

 

 
        Прогулки по Белгрэйвии

Весенний дождь стихал, и в свете радуг
Вечерний город вспыхивал и гас.

Центральный Лондон: парки за оградой, —
Анахронизмы мифогенных каст.
Я вышел на Оранжевую площадь,
И Моцарта знакомый силуэт
Мне показался тяжелей и проще.
Ах, Моцарт, ты бы вызвал на дуэль,
Из-за жены, какого-то Геккерна?
О, сколько сил у занемогших дядь
И способов, чтоб проучить неверных,
В крестовые походы не ходя!

Я сам давно сражаюсь в одиночку,
И в самосозидательной войне
Нашёл существования источник, —
Причину обращения планет.
Представим: группы тел, покрытых шерстью,
А в центре конурбации — леса...
Допустим, Бог желает совершенства. —
Тогда Он принуждён всё делать Сам!
И вот, чем дольше я гляжу на Бога,
Тем меньше знаю —   ч т о   т а к о е   Бог...

И вижу бесконечную дорогу
Длиной в один-единственный прыжок.

 

 
        unusuаl in yоu

...Он пришёл, замотанный старый человек.
где-то сел — и слушает, не смыкая глаз.

в чёрно-белой, сумрачной, ледяной Москве
слушает внимательно — каждого из нас.
небо наливается кровянистой мглой,
до рассвета улицы заметает снег.
человек задумался... человек не злой, —
Он постичь пытается нашу речь во сне.
коммуникативности чужда эта речь;
человек запутался: кто нас разберёт,
разных и отчётливых — о дневной поре,
ночью — одинаковых, как стволы берёз?..
...перед пробуждением я тону в Его
полных невербальности, голубых, как лёд...

вспыхивает лампочка, 220 вольт,
и врубает приводы речевых колёс.

 

 
        элизия

монахи не любили повитух:
боялись их и обращались скверно.
но так и неизвестно — чьих потуг
венцом стал симбиоз «охоты» с «ведьмой».

...на площади вечерняя толпа,
очнувшись от всегдашнего скучанья,
галдела. «негде яблоку упасть», —
сказал кюре на лошадёнке чалой
и, спешившись, приблизился к столбу,
обложенному хворостом. подумал,
прокашлялся и, испытав сумбур,
смятенно предложил седой колдунье
раскаяться в содеянных грехах,
признаться в ворожбе и чернокнижье.
её глаза скользнули по рукам
с распятием — и опустились ниже...

предчувствуя соблазн, кюре застыл,
как будто был по пояс в землю вкопан.
её безумный смех, вид ног босых
и пламени бушующего кокон
сменялись, оскверняя всё сильней
его души мелеющий источник,
мешались, как видения во сне...
ужасный вопль простоволосой дочки,
пытавшейся протиснуться к костру,
но быстро остановленной заслоном,
не заглушил сплетённых пальцев хруст.
горячий ветер отдавал палёным...

он взял её к себе. он дал ей кров.
но девочки надломленный рассудок
не позволял ей ни доить коров,
ни прибирать, ни даже мыть посуду.
кюре, невольно, ощущал протест
и часто думал, отправляя службу:
зачем Ты сохранил жизнь сироте —
надмирной, бесполезной, непослушной?..
Тебе она молчит. Тебе поёт.
утешившись в Тебе, она не ропщет...

но Имя сокровенное Твоё
теперь на несогласную короче.

 

 
        негромогласное

окно открыто
если воздухом снаружи
наполнить лёгкие то кучевым стадам
скользящим вдоль и отражающимся в лужах
придётся сдаться и отправиться туда
где море ждёт полётов херринговых чаек
и без твоих сандалий выглядит больным
вдали от мест где ветер провода качает
и оглушительной природы тишины
Комментарии

 

 
Буквица № 1, 2013 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12 Галерея:   I—XII Стихи наших авторов

Rambler's Top100