Буквица №1, 2012 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13 Галерея:   I ... XX   XXI ... XXXIX Фо(то)чка зрения
 

 
    Виктор Улин

Петербург Игоря Громова-Дранкина

 
  Улин Виктор Викторович родился в 1959 году в городе Уфе, где проживает до сих пор.

В 1981-м окончил математико-механический факультет Ленинградского университета, в 1984-м — аспирантуру там же. Кандидат физико-математических наук.

В 1994-м окончил заочно Литературный институт по семинару прозы.

В разные периоды жизни работал в сфере науки, высшего образования, СМИ, коммерческих структурах.

В 1985-2005 гг. публиковался как прозаик и публицист в газетах Красноярска, Ленинграда, Москвы, Свердловска и Уфы, в журналах «Гражданская авиация» и «Октябрь», в коллективных сборниках:

  • «Весна обновления» (Уфа: Башкирское кн. изд-во, 1988),
  • «Точка опоры» (Л.: «Лениздат», 1991),
  • «Бельские просторы» (Уфа: «Китап», 1993).
  • Выпустил книги:

  • «Запасной аэродром» (Уфа: «Китап», 1993),
  • «Ошибка» (М.: «АСТ / Зебра Е», 2007).
  • [>>>]






    Фотогалерея И.Громова-Дранкина

       
    Решив написать это маленькое эссе об одном направлении в творчестве замечательного петербургского фотохудожника Игоря Громова-Дранкина, я отнюдь не претендую на истину в высшей инстанции.
    Мастер такого уровня вообще не нуждается в статьях о себе. Лучше чужих слов говорят за себя его фотографии.
    Просто искусство Громова-Дранкина вызывает во мне столь глубокий отклик, что я не могу удержаться от высказывания: даже не впечатлений, а ассоциированных воспоминаний и мыслей.
    Замечательный фотограф живёт в чудесном городе.
    Самом замечательном и одновременно самом противоречивом городе мира.
    Там с середины весны до начала осени практически не спит солнце, радуя глаз сменяющимися видами одного и того же пейзажа. Зато оставшиеся 200 с лишним дней в году приходится блуждать сквозь туман в промокших насквозь ботинках.
    В яркий петербургский день видно не просто сорок сороков, а неисчислимое количество золотых куполов, шпилей и крыш — сам город изливает от земли ровное золотое сияние, словно найденная невзначай несуществующая страна Эльдорадо.
    Но свернув с парадного проспекта, можно попасть в тысячу тысяч каменных дворов-колодцев, на дно которых с момента постройки не проникал солнечный свет, и стены впитали вековую кухонную вонь:
    И самое удивительное, что оба этих лица суть две стороны одного и того же явления, неотделимые друг от друга.
    Пишу столь уверенно, поскольку сам я лучшую пору своей жизни — восемь лет перед вратами начинавшейся молодости — провёл в этом городе. И он остался для меня не точкой на карте, а некоторым пунктом отсчёта не слишком счастливой, но богатой событиями биографии.
    Игорь Громов-Дранкинъ каждой своей фотографией петербургского цикла заставляет звенеть потаенные струны моей не в меру чувствительной души.
    Хочу отметить, что быть певцом Ленинграда-Петербурга — занятие очень непростое и даже не самое благодарное.
    Ведь этот город со дня основания служил натурой для бесчисленных живописцев.
    И разумеется, с развитием более доступного и, если можно так выразиться, более оперативного искусства — светописи, то есть фотографии — городские пейзажи Петербурга стали одной из самых излюбленных (как и самых лёгких, на первый взгляд) тем.
    Каюсь, в юности я успел испробовать едва ли не все возможные виды искусств, лишь ко второй половине жизни определив свое место в русле изящной словесности.
    В ленинградский период — длившийся с 1976 по 1985 годы — я, в основном, занимался живописью.
    Сам великий город принуждал взяться за кисть, карандаш или резец. Или за то, и другое, и третье — сразу. В его глубокой, имманентной художественности, в его наполненности искусствами ежедневные походы в Эрмитаж или Академию художеств счастливо сочетались с самостоятельными опытами. Которые почти никогда не приносили удовлетворения, поскольку стоило обратиться к какой-либо натуре, как становилось очевидным, что до меня это уже фиксировал кто-то другой. Причем казалось важным даже не соотношение талантов — угнетала априорная вторичность всего, за что я ни брался.
    Но всё-таки свою тему я нашёл.
    Моим самыми любимыми и удачными объектами стали не храмы, не дворцы и не набережные. И даже не парки.
    А: проходные дворы. Да — тёмные, грязные, восхитительно воняющие кошками ленинградские колодцы.
    Наверное, на выбор повлияло и то, что в те годы я жил в доме ? 15 по улице Конной — в сердце каменных трущоб Старо-Невского, строившихся для Петербургской нищеты.
    Дворы казались отвратительными, но имели невероятную притягательность.
    И у меня пошла серия рисунков — карандаш, соус, акварель...
    Сейчас тема не покажется из ряда вон выходящей ни для художника, ни для фотографа. Но тогда... Тогда над нами властвовали иные времена. В искусстве — в любом искусстве, от балета до архитектуры! — правил метод социалистического реализма, допускавший лишь один вид противоречия: конфликт хорошего с отличным.
    В городском пейзаже общепринятыми считались красоты. Разруха допускалась лишь касательно минувшей войны. А уж смакование проходных дворов — изнанки социалистического города — сразу получило бы ярлык очернительства с тяжкими последствиями для автора.
    Я, разумеется, не был профессиональным художником; работы выставлял на некоторых — как бы сейчас сказали, «корпоративных» — выставках. Где не грозила тень идеологической критики и серые дворы шли на ура. Кто-то, помнится, даже заказывал для себя варианты понравившейся акварели.
    И вот тогда, еще не задумываясь над терминами, а просто пытаясь преломить мир через свой взгляд, я понял, что имеет право на жизнь направление в искусстве, имя которого составлено вроде бы из взаимно исключающих слов:
    ЭСТЕТИКА БЕЗОБРАЗНОГО.
    Внутренняя гармония, самодостаточность и зрительная экспрессия натуры, не наделенной ни одним из атрибутов безусловного эстетического образца.
    Гармония совершенного антисовершенства — можно сказать и так.
    В общем, ничего особенно нового мне в голову не пришло. Именно эта гармония антисовершенства побуждала великих художников прошлого живописать всевозможные руины.
    Хотя эстетика ленинградских дворов отличается в корне: руины мертвы; время сгладило углы и выветрило запахи, засеяло обломки цветами и привело все к законченному виду. Дворы же — не развалины, а место жительства живых людей, которые, как ни странно, могут существовать в тёмных каменных сотах.
    Вернувшись после учебы в родной город, я сильно тосковал по Ленинграду.
    Причем надо признаться, едва ли ни больше всех мучила меня нехватка именно этих, ужасных на сторонний взгляд, проходных дворов.
    Которых, — я могу поклясться — нет больше нигде в целом мире. Подобными не может гордиться ни один другой город — ни большой, ни маленький; будь это хоть дочиста вылизанный Таллинн, хоть раскинувшийся одной гигантской помойкой Каир:
    Проходные дворы — атрибут. Не просто атрибут: символ Ленинграда-Петербурга. Такой же неотъемлемый, как золотой кораблик Адмиралтейства. Или двусмысленно направленный свиток в бронзовой руке Барклая-де-Толли, стоящего на краю наркоманского скверика перед Казанским собором.
    И я не могу передать словами радость и растроганность от нахлынувших воспоминаний, когда я впервые — совершенно случайно — познакомился с работами Игоря Громова-Дранкина.
    (Нет, конечно. Слова о «случайности» — простое лукавство. Велик размах Фотолайна, но в общей массе складываются небольшие кружки людей, которых можно назвать близкими: Разумеется, я имею в виду близость не по уровню: с Громовым-Дранкиным вообще мало кто сможет сравниться. И даже не по эстетическим воззрениям — по чему-то трудно уловимому, неосознанно роднящему души и ведущему к взаимному вниманию. Это тонкое ощущение кажется мне самым важным. Хотя если судить объективно, отгородясь от эмоций, то мастера такого масштаба, как Игорь Громов-Дранкинъ, нельзя не выделить даже среди чудовищного разнообразия этого фотосайта. Как нельзя, бродя по изумительно цветущему лугу на холмистой равнине, сдобренной перелесками, рано или поздно не увидеть настоящую горную вершину, сияющую над туманной синевой горизонта.)
    Открыв для себя Громова-Дранкина, я поразился одновременно и глубине и размаху его творчества.
    Но я пишу не детальный обзор; это потребовало бы целой книги.
    Я хочу сказать несколько слов только о его Петербурге. Ещё точнее, о наиболее близкому моему сердцу — о петербургских дворах.
    Кто-то может удивиться, кто-то упрекнуть в том, что из всех городских пейзажей я ограничиваюсь сомнительной, на взгляд эстета, темой.
    Оппоненту отвечу: парадный Петербург Игоря Громова-Дранкина несравненен. Он завораживает, наполняет душу красотой. Он дарит мне снова мой любимый до слёз, хоть и утраченный город. Ракурсы и тональные решения и неожиданные взгляды Игоря Громова-Дранкина поражают даже меня, знавшего Ленинград, как свою ладонь, и до сих пор шагающего по его улицам в светлых снах.
    Но об этом Петербурге любой — или почти любой — напишет лучше и полнее.
    А я смотрю на дворы и упиваюсь эстетикой безобразного. Той самой, которую я открыл для себя давным-давно — и какую мастер подарил мне спустя десятилетия.
    Дворы Игоря Громова-Дранкина сняты истинным петербуржцем — и понятны любому петербуржцу. Равно как и любому ленинградцу, пусть даже прошлому.
    Каждая великолепно схваченная деталь — которая является одним из мощнейших инструментов фотографа — доносит до нас и фактуру, и свет, и настроение.
    Эти облупленные, некогда выкрашенные дешёвейшей желтоватой известкой, а ныне почерневшие стены.
    Не просто неописуемо грязные, исписанные различными словами, заплёванные и закопчённые, но еще покрытые зелёным мхом по цоколям, заливаемым водой из проржавевших и обрушившихся водосточных труб.
    Эти чудовищные, завораживающие своей жутью наружные лифтовые шахты — каких тоже нельзя найти ни в одном другом городе.
    Ведь дома, служащие натурой мастеру, построены во времена, когда не существовало самого понятия «лифт».
    И когда это средство комфорта стало входить в российский быт, то для дешёвых каменных клеток технический вопрос решался просто. На площадках прорубались сквозные проёмы на улицу, лифтовая кабина ходила снаружи, прикрытая от крыши до земли застеклённым коробом. Примерно век спустя нечто отдалённо схожее сделалось эстетическим образцом для бизнес-центров.
    Выбитые стёкла давно не ремонтированных шахт сочетаются с проплешинами штукатурки на стенах.
    Появившимися отнюдь не случайно, а оббитыми для выяснения состояния кирпичной кладки в нижней, самой нагруженной части. Ведь при капитальном ремонте старых кварталов дома подвергаются реконструкции в различной степени. И не всегда улучшение становится оптимальным.
    (Помню, когда снесли старый дом, составлявший одну из сторон дворового колодца, где я жил, то начал медленно рушиться дом напротив. Лишённая опоры, поползла стена, и ее лихорадочно крепили железными стяжками...)
    Многослойный разбитый асфальт, дворы, дома, стены и окна, подчеркивающие разные уровни этажей соединённых зданий, криво торчащие люки, изломы крыш, грязные углы подворотен:
    И люди: Люди, люди, скользящие, как призраки, в миазмах разлагающихся мусорных куч.
    Этот Петербург оживает на фотографиях Игоря Громова-Дранкина и смотрит на меня, как тридцать лет назад.
    И вызывает внезапную мысль.
    Капитальный ремонт северной столицы постепенно тянется уже лет сорок. Становясь все более радикальным.
    Ещё во времена моего аспиранства в Ленинграде попадались частицы давно ушедшего времени.
    Можно было войти в подъезд какого-нибудь дома — заплёванный и провонявший кошками — и на стекле обычной лестничной форточки обнаружить дореволюционную, идеально зашлифованную алмазную грань. То есть фаску, снятую с толстого стекла по периметру уже после вырезки размера — такую отделку сейчас встретить не в каждом мебельном гарнитуре даже из дорогих.
      © Виктор Улин, 2012 г.

     
       
    Но когда я посетил Петербург после двадцатилетнего отсутствия, то неприятно поразился переменам. Город стал неузнаваемым, из него выветрился неповторимый петербургский колорит, чахоточный шарм жилых кварталов. Стало, конечно, чище, светлее, комфортнее, но... усреднённее.
    И можно полагать, что если всё пойдёт в том же направлении и теми же темпами, то лет через 10-15 Петербург исчезнет как многогранный памятник. А сделается таким же зализанным, вымощенным гнусной турецкой брусчаткой из цемента, как любой современный европейский город.
    Недавно, в очередной раз узнав от друзей, что Дрезден отстроен заново, я поднял архивы, нашел свои бумажные фотографии и сделал серию «Умерший рай». Думая при этом, что представляю одно из уходящих свидетельств о руинах, бывших атрибутом немецких городов после окончания войны.
    А сейчас, глядя на фотографии Игоря Громова-Дранкина, я с особой остротой понимаю, что пройдёт совсем немного времени — и его снимки останутся последним воспоминанием о Петербурге проходных дворов.
    Возможно, они станут вовсе непонятны зрителям будущих времен.
    Когда эстетика безобразного уйдет со сцены, вытесненная всеобъемлющей масс-культурой безликого.
    И мне хочется низко поклониться мастеру, запечатлевшему все это хотя бы для нас, живших и понимавших изображённое:

    2012 г.
     
     
    Буквица №1, 2012 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13 Галерея:   I ... XX   XXI ... XXXIX Фо(то)чка зрения

    Rambler's Top100