Буквица №4, 2011 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12 Галерея:   I—XVII  XVIII—XXVII Как живые с живыми
Памяти Хилины Кайзер

(28.04.1965—12.11.2011)


  • О.П.Лешев. «Звонкая»
  • Авторы СИ — Хилине Кайзер
    К.Иванин
  • Авторы СИ — Хилине Кайзер
    И.Чуднова, А.Зырянов, О.П.Лешев, О.Есликова, А.Трудлер
  • Фотогалерея


  •  


     
     

    Константин Иванин
    (Бошетунмай)

    Стихотворение для Хилины

       

    Весна

    Как истинный художник торжества
    природы над окраскою растений,
    я выбираю краски, и сперва
    рисую только их —
    одни лишь тени,

    описывая тягостный процесс
    смешного погруженья в полудрёму:
    поэт ни спит, не пьёт,
    нет — пьёт, не ест,
    но нынче — всё как будто по-другому.

    Привык к весне, и снова снегопад,
    привычки руша, стягивает чувство
    тепла к воротнику — в себя, назад,
    и снова — всё снаружи, снова — пусто

    снаружи — мне на радость. Пережил
    ещё один прилив лучей, капели,
    сосульки с крыши сбил, весну простил
    и стал оглядываясь, прячась, еле-еле

    вникая в суть движения, дремать
    и представлять кубические снимки
    сознания — в сознании блуждать
    в костюме странной тонкой невидимки,

    помешанной на синусах, причём
    описывая дуги всей неясной
    реальности, описывать плечом
    агонию секундной стрелки. Ясный

    и яркий мир весны отдал права
    на тело — снегопаду вновь, и снова,
    блуждая меж снежинок, стынет кровь,
    и ей не нужно ничего другого —

    остыть бы лишь бы, сбыть своё тепло
    сначала пальцам, после — неизвестно
    откуда взявшейся прогулке в торжество
    коричневых стволов — почти воскресной

    прогулке в парке, где гигантский стул,
    на нём — гигантский плащ, на том — ворона,
    часы железные, их скрежет или гул,
    что превращает стул в подобье трона

    какого-то гигантского певца —
    когда застынет вертикально стрелка.
    Но великан не кажет ни лица,
    ни мыслей нынче — видно, слишком мелко —

    не до колена даже — океан
    пьянчуге, только что придуманному здесь же —
    в одной из дальних выдуманных стран,
    где, к счастью моему, весна, отбрезжив,
    откапав на карнизы, скрылась вновь,
    закуталась в пижаму, шаль, обноски
    зимы — читает книжку, выгнув бровь,
    и краски на её лице неброски
    пока что — просто розовый рассвет
    стеклом увеличительным порою
    твердит концефевральское «нет-нет»
    концефевральскому же шуму малокровья
    в ушах.

    Я не хочу, боюсь весны
    во всей красе её мазков, помарок, красок,
    сугробов, что весной обожжены
    в причудливые формы — всех гримасок,
    ужимок этой девки не стерпеть
    к безумствам склонной мышце — Боже, Боже,
    пусть я, как незадачливый медведь,
    сумею в спячку впасть — ведь это всё же
    куда естественней, чем буйствовать, глодать
    ноздрями пьяный воздух мокрых улиц,
    и каждую хотеть поцеловать,
    и с каждой — не решаясь и волнуясь
    заговорить пытаться, и кромсать
    на одеяло будто — лоскутами
    душно́й души святую благодать,
    отваживаясь с ней ночными снами,
    как сладкими отварами.

    Скажи,
    нельзя ли как-то замереть до лета
    в потьмах седой, залатанной души?
    Скажи, неужто, пощадив поэта
    на пару месяцев, нельзя не предсказать
    без марта, без апреля — что погибнет
    пусть даже спрячется в уютную уровать
    и шторы на окне, как веки сдвинет
    засовами — «не буду оживать,
    умру, останусь верным и приятным,
    не буду сумасшествие глотать
    из лужи горстью», словно сыромятным
    ремнём связав запястия — связав
    глаза доверчивостью женщины любимой,
    молиться, бредить, второпях упав
    на по́л, отбив колени — бредить мимо
    сознания, пустышками слова
    бросая в форточку — не справиться, не сжиться
    с осколками, что злая голова
    бросает под ноги, чтоб под ногами птицей
    с раздробленными крыльями, душа
    искала места выжить, не заметить
    как буйствует, кривляясь и визжа
    душа другая — та, что всех соцветий
    пестрей, что поднимает пьяный рой
    сомнений, криков, режет вены улиц
    и говорит — надменная — со мной
    на языке безумцев, и волнуясь,
    и спотыкаясь через слово, и
    дразня прохожих девок, и ругаясь
    и задыхаясь от своей тоски
    и от безумства крови задыхаясь
    она мне шепчет — нет, она кричит,
    она, схватив за шиворот, бормочет —
    медведь ты, тряпка, долбаный пиит,
    который им боится быть, не хочет

    не дотянуть до старости, упав
    в одну из вёсен — как с балкона — оземь
    и красным по асфальту разбросав
    (но не услышав тягостного — просим)
    своё стихотворение — да-да —
    стихотворение, которого боишься
    и всем твердишь — ах — это — лишь вода,
    что к лету перебродит в дождь. Ложишься

    на воздух, жмуришься, не закрывая глаз
    совсем, чтоб видеть каждый слог, чтоб серый
    асфальт приблизился, не как обычно — враз
    затмив собой сознание и веру
    в бессмертие, а так, чтоб до него
    всё превратилось в бешенное ржанье
    коней ночных, чтоб злое естество
    сложило крылья там — вверху, и зданья
    вдруг стали бы игрушечными, чтоб
    лететь версту, полостни вёрст, полтыщи,
    и бесноваться в предвкушеньи троп
    блестящих, слушая, как буйный ветер свищет,
    разбойничает в ухе — так упасть,
    чтоб рядом — в платье шёлковом, шуршащем
    нарисовалась бешеная страсть
    безумства — в поистрёпанном, блестящем
    цветастом сарафане — девка-смерть
    чтоб превратилась в ангела, и тело
    чтоб не рискнуло просто умереть,
    а, всё в блестящих шрамах, захотело
    бы биться, бесноваться, колесить
    по переулкам, пьянствовать, шакалить
    по подвортням, рвать тугую нить
    души на пряжу слов, и зубы скалить
    своим же шуткам, золотой серьгой
    в цыганском ухе, радовать куплеты
    и струны рвать то в перебор, то в бой
    и деньги в шапку, и из шапки — где-то
    растанцевавшись в красных сапогах
    просыпать их в канаву медным звоном
    и наконец-то, позабыв свой страх,
    как с лошади косматую попону
    седого февраля, содрав с души
    желанье не любить, не умирая
    тянуть свой крест — свою скупую нить
    что тянется от края и до края

    весны — через позёмки и листву,
    журчанье августовской робости — отмерять
    и оторвать — всем девкам по холсту
    всем сёстрам — по серьгам — стихи апрелить
    и по стаканам разливать, кричать
    и маяться — опять невыносимо
    и резать бритвой тело, вынимать
    наружу Лёгкую, чтоб там — необъяснимо
    в каком краю, в какой такой глуши
    она — кровавая, изжёванная тряпка
    сказала — не живи, не трусь — пиши
    пиши что есть — без счастья, без остатка
    и без надежды быть счастливым — сыпь
    кровавых бусен бисер в грязь, ото́рва,
    кроши сплетений хлёстких злую зыбь
    куда попало — эта злая прорва
    насытится и выплюнет, а ты
    корябай, шелести, кричи, беснуйся
    и комкай рваные — как и она — листы,
    и с каждой скомканной душой своей целуйся,
    как с ветренной невестой — лишь на миг
    она, секунда — до твоей разлуки
    секунда каждая — и с каждой ты — старик,
    ребёнок и жених, сплетая руки,
    ломаешь пальцы, рвёшься на куски,
    кидаешь в грязь, как в шубу — злую душу
    под ноги неизвестности, тоски,
    что, отрекаясь от тебя, задушат

    твои глаза, твоих волос копну,
    задушат, выкинут, растопчут, испоганят
    и в путешествие к несбыточному дну
    отправят, обвязав тебя стихами,
    чтоб дольше не тонуть — стихами кровь
    горчит, проклятая...

    Но полно — снегопад ведь
    за окнами, и значит — можно вновь
    не бесноваться, никуда не падать,

    а просто ждать, дрожать, и не хотеть,
    и счёт по дням вести, и ненавидеть
    секундной стрелки жажду не уметь
    остановиться. Можно просто выпить
    чайку теперь, и ждать — смотреть в окно
    там снегопад, там холодно и тихо,
    и значит — до поры, но всё равно —
    есть время не ломать святого психа
    из тех подручных средств, что естество
    в избытке под одеждою пакует.
    За окнами — февраль, и торжество
    снежинок, там холодный ветер дует

    и лечит душу до поры, до дней,
    когда сугробы почернеют коркой,
    когда я снова поругаюсь с ней,
    с её неумлимой, злой и тонкой
    мелодией.

    А нынче — снегопад,
    и я — живу ещё, и я спокойно
    смотрю, как посиневшие летят
    снежинки — привередливо и стройно
    сетчатку дней выстраивая, я
    смотрю в окно, сомнения глухие,
    как бахрому меж пальцев теребя,
    не глядя на лучи её косые.

    И, трепеща предчувствием, я жду,
    моля лишь об отсрочке, лишь о вьюге,
    закусывая белую губу
    и улыбаясь трепетной подруге. :-))))))

    03.06.2002

     

     
    Буквица №4, 2011 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12 Галерея:   I—XVII  XVIII—XXVII Как живые с живыми

    Rambler's Top100