Буквица №1, 2011 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 Галерея:   I ... LXVI Классика
 


 
    Владислав Фелицианович Ходасевич
(1886—1939)

Воспоминание
«В городе ночью...»
«Душа поёт, поёт, поёт...»
«Перешагни, перескочи...»
An Mariechen
Перед зеркалом
«Пока душа в порыве юном...»
«Кто счастлив честною женой...»

 

 
  Поэт о своей первой книге 'Молодость' (1908):

Первая рецензия о моей книге запомнилась мне на всю жизнь. Я выучил её слово в слово. Начиналась она так: «Есть такая гнусная птица гриф. Питается она падалью. Недавно эта симпатичная птичка высидела новое тухлое яйцо».

В «Счастливом домике» (1914) Ходасевич заплатил щедрую дань стилизации (что вообще характерно для серебряного века). Тут и отголоски греческой и римской поэзии, и строфы, которые заставляют вспомнить о романтизме XIX столетия. Но эти стилизации насыщены у него конкретными, зримыми образами, деталями.

В сборнике «Путём Зерна» (1920) главной темой его поэзии становится преодоление дисгармонии, по существу неустранимой. Он вводит в поэзию прозу жизни — не выразительные детали, а жизненный поток, настигающий и захлёстывающий поэта, вызывающий в нём чувство «горького предсмертья».

Поэзия не есть документ эпохи, но жива только та поэзия, которая близка к эпохе. Блок это понимал и недаром призывал «слушать музыку революции». Не в революции дело, а в музыке времени.

В «Тяжёлой лире» (1923) поэзия Ходасевича начинает все больше приобретать характер классицизма, к которому он он пробился через все символические туманы, не говоря уже о советской эпохе. Все это объясняет техническое его пристрастие к «прозе в жизни и в стихах», как противовесу зыбкости и неточности поэтических «красот» тех времён.

В 1922 году поэт выехал из России — как оказалось, навсегда. Жил в Германии, Италии и Франции.

С февраля 1927 года до конца жизни возглавлял литературный отдел газеты «Возрождение». В том же году выпустил «Собрание стихов» с новым циклом «Европейская ночь». После этого Ходасевич практически перестал писать стихи, переключившись на критику, и вскоре стал ведущим критиком литературы русского зарубежья.

Положение Ходасевича в эмиграции было тяжёлым, жил он обособленно, предпочитал пригороды шумному Парижу. Его уважали как поэта и наставника поэтической молодёжи, но не любили.

Он остался стоять в стороне от всех литературных течений и направлений, сам по себе, всех станов не боец. Ходасевич вместе с Цветаевой, выйдя из символизма, ни к чему и ни к кому не примкнули, остались навек одинокими, «дикими». Литературные классификаторы и составители антологий не знают, куда нас приткнуть.

[Википедия

(Курсивом выделена прямая речь поэта)

    Воспоминание

Сергею Ауслендеру

Всё помню: день, и час, и миг,
И хрупкой чаши звон хрустальный,
И тёмный сад, и лунный лик,
И в нашем доме топот бальный.

Мы подошли из темноты
И в окна светлые следили:
Четыре пёстрые черты —
Шеренги ровные кадрили...

У освещенного окна
Темнея тонким силуэтом,
Ты, поцелуем смущена,
Счастливым медлила ответом.

И вдруг — ты помнишь? — блеск и гром,
И крупный ливень, чаще, чаще,
И мы таимся под окном,
А поцелуи — глубже, слаще...

А после — бегство в темноту,
Я за тобой, хранитель зоркий;
Мгновенный ветер на лету
Взметнул кисейные оборки.

Летим домой, быстрей, быстрей,
И двери хлопают со звоном.
В блестящей зале, средь гостей,
Немножко странно и светло нам...

Стоишь с улыбкой на устах,
С приветом ласково-жеманным,
И только капли в волосах
Горят созвездием нежданным.

30—31 октября 1907
Петербург


 

 
      * * *

В городе ночью
Тишина слагается
Из собачьего лая,
Запаха мокрых листьев
И далекого лязга товарных вагонов.
Поздно. Моя дочурка спит,
Положив головку на скатерть
Возле остывшего самовара.
Бедная девочка! У нее нет матери.
Пора бы взять её на руки
И отнести в постель,
Но я не двигаюсь,
Даже не курю,
Чтобы не испортить тишину, —
А ещё потому,
Что я стихотворец.
Это значит, что в сущности
У меня нет ни самовара, ни дочери,
Есть только большое недоумение,
Которое называется: «мир».
И мир отнимает у меня всё время.

7 сентября 1919

 

 
      * * *

Душа поёт, поёт, поёт,
    В душе такой расцвет,
Какому, верно, в этот год
    И оправданья нет.

В церквах — гроба, по всей стране
    И мор, и меч, и глад, —
Но словно солнце есть во мне:
    Так я чему-то рад.

Должно быть, это мой позор,
    Но что же, если вот —
Душа, всему наперекор,
    Поёт, поёт, поёт?

5 декабря 1919

 

 
      * * *

Перешагни, перескочи,
Перелети, пере- что хочешь —
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи...
Сам затерял — теперь ищи...

Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.

Весна 1921, 11 января 1922

 

 
        An Mariechen 1

Зачем ты за пивною стойкой?
Пристала ли тебе она?
Здесь нужно быть девицей бойкой, —
Ты нездорова и бледна.

С какой-то розою огромной
У нецелованных грудей, —
А смертный венчик, самый скромный,
Украсил бы тебя милей.

Ведь так прекрасно, так нетленно
Скончаться рано, до греха.
Родители же непременно
Тебе отыщут жениха.

Так называемый хороший,
И вправду — честный человек
Перегрузит тяжелой ношей
Твой слабый, твой короткий век.

Уж лучше бы — я еле смею
Подумать про себя о том —
Попасться бы тебе злодею
В пустынной роще, вечерком.

Уж лучше в несколько мгновений
И стыд узнать, и смерть принять,
И двух истлений, двух растлений
Не разделять, не разлучать.

Лежать бы в платьице измятом
Одной, в березняке густом,
И нож под левым, лиловатым,
Еще девическим соском.

20—21 июля 1923, Берлин

1 К Марихен (нем.)

 

 
        Перед зеркалом

Nel mezzo del cammin di nostra vita 2

Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот — это я?
Разве мама любила такого,
Жёлто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачных балах, —
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?

Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть, —
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?

Впрочем — так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины — к причине,
А глядишь — заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами, —
Только есть одиночество — в раме
Говорящего правду стекла.

18—23 июля 1924, Париж

2 На середине пути нашей жизни (итал.)

 

 
        * * *

Пока душа в порыве юном,
Её безгрешно обнажи,
Бесстрашно вверь болтливым струнам
Её святые мятежи.

Будь нетерпим и ненавистен,
Провозглашая и трубя
Завоеванья новых истин, —
Они ведь новы для тебя.

Потом, когда в своем наитьи
Разочаруешься слегка,
Воспой простое чаепитье,
Пыльцу на крыльях мотылька.

Твори уверенно и стройно,
Слова послушливые гни,
И мир, обдуманный спокойно,
Благослови иль прокляни.

А под конец узнай, как чудно
Всё вдруг по-новому понять,
Как упоительно и трудно,
Привыкши к слову, — замолчать.

22 августа 1924, Holywood

 

 
  Стихотворения публикуются по изданию:

Ходасевич В. Стихотворения. —
Л.: «Советский писатель», 1989.
(Б-ка поэта. Большая серия).


 

    * * *

Кто счастлив честною женой,
К блуднице в дверь не постучится.
Кто прав последней правотой,
За справедливостью пустой
Тому невместно волочиться.

1925—1926

 

 
Буквица №1, 2011 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 Галерея:   I ... LXVI Классика

Rambler's Top100