Буквица №4, 2010 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 Галерея:   I...VIII Стихи наших авторов
 


 
    Александр Самойлович Брон
(1937—2009)

«Если выйти за полночь...»
«Я как-то медленно читаю...»
«Руль — не вожжи...»
«Тревоги планеты меня не касались...»

 

 
     Александр Самойлович Брон родился в 1937 году. Профессиональный журналист, редактор, литератор. Первая запись в трудовой книжке — ученик токаря. Высшее образование получил на филологическом факультете Таганрогского пединститута. Почти полвека — на разных должностях в разных газетах Донбасса и Брянщины. Член Союза журна­листов России. Стихи считал своей отдушиной от газетной работы, некоторые из них увидели свет на страницах местной и центральной периодики. Несколько лет вёл литературную студию «Красная строка» при Дворце культуры Брянского машино­строительного завода, участники этой студии стали авторами коллективного поэтического сборника «Острова». Умер от острой сердечной недостаточности во время лесной прогулки 19 сентября 2009 года.
   На СИ его раздел появился в июле 2004 года.



Редколлегия благодарит Владимира Кармана (Егорыча) за предоставление материалов для этой страницы.
В настоящем выпуске журнала также опубликован его рассказ о поэте:

Александр Брон: «А мы лишь пришли ниоткуда и снова уйдём в никуда...»

    * * *

Если выйти за полночь
да с балкона свеситься,
Сколько в мире лампочек
одиноко светится!
В каждой светлой клеточке
нервно счётчик крутится:
Кто от гриппа лечится,
кто с конспектом трудится...
Но смотрю и чудится,
что процентов семьдесят —
Это буква к буквице
по бумаге сеется.
Освещают пишущим
лампочки настольные
Шевелюры пышные,
лысины достойные.
В кабинете с книгами
или в кухне с мухами
Граждане настигнуты
творческими муками.
Отодвинув временно
стопку недопитую,
Кто-то рад, как премии,
свежему эпитету.
Трезвенник и праведник,
наш главбух прижимистый,
Скинув нарукавники,
ищет стих пружинистый.
Суетой напрасною
высушенный полностью.
Репортер напрягся
над заветной повестью.
Точит озарение
молодого гения —
Он уже сиреневый
от ночного бдения.
Мальчики способные,
девочки фасонные...
Кем же будут собраны
ночи их бессонные?
Как они бросаются
в литобъединения! —
Словно бы спасаются
от обледенения.
Сколько жаром пышущим,
в облаках витающих...
Скоро станет пишущих
больше, чем читающих.
Я и сам, бессовестный,
из того же племени,
И меня бессонница —
кулаком по темени.

Поливать бы грядки:
лук или укроп.
А не терзать тетрадку
за двенадцать коп.

 

 
        * * *

Я как-то медленно читаю —
Вникать в прочитанное тщусь,
То запятые расплетаю,
То к прежней фразе возвращусь.
Что делать.... Даже в том журнале,
Что в электричку взять могу,
Статейку по диагонали
За пять минут не пробегу.
Она мешает мне немного,
Моей профессии печать -
Привычка все оттенки слога,
Оттенки смысла различать.
И крик души, и пафос ложный,
И что-то бывшее уже...
Так старый служащий таможни
В нехитром шарит багаже.
Давно привыкший к разным штукам,
Он вещи двигает, пока
Не отзовется гулким звуком
Двойное днище сундука.

 

 
        * * *

Руль — не вожжи,
Бензин — не овёс,
Маслопроводы — это не жилы,
Но вращают четвёрку колёс
До сих пор лошадиные силы.
Может, мы не поймём до сих пор,
Скоростей достигая желанных —
Это загнаны в каждый мотор
Души чалых, гнедых и буланых.
Может быть, вместо райских лугов,
Где ромашки и божьи коровки,
Им назначено девять кругов
Под капотом железной коробки.
Бородатые спят кучера
На погостах каких-нибудь старых,
Но в машине шарахнет искра
По хребтам вороных и чубарых.
И — летящие косо столбы,
И — слеза на стекле ветровая.
И упряжка встаёт на дыбы,
Из обшивки болты вырывая.
А потом по шоссе дотемна
Два механика с видом солидным
Будут в мёртвые дуть клапана
И стучать по остывшим цилиндрам.
Ах, механик, ты спец и колдун,
Но вдали, между небом и степью,
Не успеешь заметить табун,
Уходящий разорванной цепью.
И по всем четырём сторонам
Пронесётся над миром суровым
Клич, который понятен не вам,
А каурым, саврасым, соловым...

 

 
        * * *

Тревоги планеты меня не касались,
Газетные новости в ящике кисли.
Устало кружились и вздором казались
Какие-то части разорванной мысли.
Окно голубело в табачном тумане,
Будильник скрипел, что дела мои плохи.
А время тянулось, как в длинном романе,
Рисующем нравы далёкой эпохи.
Мне смутно мерещились тусклые грани
Миров, где остались одни аксиомы...
Ильюша Обломов на пыльном диване,
Последний изгой на охапке соломы.
И были понятны мне лишние люди,
Чьи образы правильно мы разбирали...
Качалась судьба при своей амплитуде,
Вилась по своей бесконечной спирали.
Но рядом с движением тени и света,
Где каждый отрезок закапан слезами,
Была неподвижность любого предмета
В пространстве, которое перед глазами.
Казалось, не выйти из этого круга
И не отменить эту старую драму.
Но яростный ветер, ударивший с юга,
Рванул, громыхая, оконную раму.
Он кинул в лицо мне обрывок плаката,
Он пел, выметая табачные клочья.
И хлынули красные волны заката
И запахи ночи.
И стала слышна полоса грозовая,
Которая шла от далёких предместий.
Короткий звонок городского трамвая,
Раскатистый голос последних известий.
За овощебазой косматые гривы
Летели на фоне лиловом и алом.
И не было спора великого с малым.
От первого крика к последнему мигу
Дорога была весела и сурова,
Как луч этот красный, упавший на книгу,
Где в тонкой виньетке портрет Гончарова.

Комментарии

 

 
Буквица №4, 2010 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 Галерея:   I...VIII Стихи наших авторов

Rambler's Top100