Буквица #1, 2009 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 Галерея:   II  III  IV  V  VI  VII ЖЗЛ

     Рахель Лихт

Черновик биографии
Бориса Пастернака


18. Жизнь во флигеле

19. "Я вишу на пере у Творца..."


       18. Жизнь во флигеле

      Новая квартира, на которую семья Пастернаков перебралась к началу учебного года в Училище живописи, ваяния и зодчества, находилась в первом этаже кирпичного флигеля, стоявшего посреди училищного двора. Флигель делил двор на две части. Прямо перед ним высились могучие деревья тенистого сада, который был облюбован мамой и няней для прогулок с детьми. Но ухоженные дорожки, зеленые газоны и чинная тишина сада не разжигала любопытства мальчиков и не содержала тайн. Зато на заднем дворе, сразу за флигелем, стояли сараи и где-то там, в глубине хлева, мычала корова.

      Корову мальчикам увидеть не довелось, но ее присутствие подтверждалось не только мычанием. Время от времени хлев чистили и тогда на белоснежный покров вперемешку с навозом летели клочья почерневшей коровьей подстилки. Горячие, они дымились на морозе густыми клочьями пара. Точно такие же клубы пара дымились возле морд лошадей, мчавшихся по зимним улицам. Жизнь подталкивала к самым неожиданным сближениям:

      И, всего живитель и виновник,
      Пахнет свежим воздухом навоз.

      Разжигал детское любопытство и ближайший к флигелю большой кирпичный сарай, чьи огромные ворота были хорошо видны из окна детской. Прижимаясь носами к заиндевелому стеклу, мальчики наблюдали, как исчезают в широкой пасти распахнутых настежь ворот сарая огромные плоские ящики из свежеоструганных досок с черным бокалом на боку. Ящики отличались от виденных раньше и своими размерами, и тем, что их везли на розвальнях, стоймя, и тем, как бережно их сгружали училищные сторожа. Розвальни с удивительным грузом прибывали всю зиму. И всю зиму продолжалось таинство их перенесения в сарай. Некоторые были так тяжелы, что их приходилось поднимать вчетвером, а то и вшестером. Высокие, они слегка покачивались на руках носильщиков и оттого казались таинственными кораблями, нашедшими свою гавань. Неведомыми кораблями с черным бокалом на борту.

      По весне выяснилось, что в ящиках хранятся картины, отобранные жюри Передвижной выставки для просмотра в Москве. Что с первыми лучами апрельского солнца загадочные ящики покидают своё зимовье. И хранящиеся в них картины тут же, во дворе, прямо на глазах детей, освобождались от деревянных оков упаковки, чтобы вновь исчезнуть, только на этот раз в здании Училища. Что черный бокал означает предупреждение: "Осторожно! Искусство!"

      Здание, в котором располагалось Училище живописи, ваяния и зодчества, и сейчас украшает угол Мясницкой и Боброва переулка нарядной полуротондой. Только переулок раньше именовался Юшков, по имени хозяев необычного дома Юшковых — известных в Москве своим богатым состоянием, расточительством, хлебосольством и принадлежностью к масонской ложе. Имя Юшкова надолго сохранялось за домом, несмотря на то, что промотавшие свое состояние Юшковы были вынуждены его продать представителям нового поколения российских предпринимателей. А вот имя создателя дома достоверно неизвестно.

      Большинство знатоков склоняются к мнению, что "Юшков дом" был перестроен по проекту известного художника и архитектора В. И. Баженова. Это предположение невозможно ни опровергнуть, ни подтвердить. Однако известно, что к предполагаемому времени строительства дома Юшкова (1780-е годы) Баженов впал в немилость у Екатерины II, прознавшей, что архитектор имел тайную встречу с цесаревичем Павлом. Предполагая политические интриги, царица отстранила Баженова от государственной службы.

      Исходя из того, что, встречаясь с цесаревичем, Баженов выполнял поручение кружка масонов, членом которого он являлся, другой член кружка масонов, Юшков, имел все основания предложить оставшемуся без средств к существованию талантливому архитектору проект перестройки своего дома на Мясницкой.

      Современники подтверждают, что Баженов был частым гостем Юшкова, чей дом славился великосветским салоном. Немногие посвященные знали, что наряду с блестящими приемами в доме Юшкова проводились тайные собрания масонской ложи, которые посещали книгоиздатель и общественный деятель Н. И. Новиков, поэт М. М. Херасков, писатель Н. М. Карамзин.

      Когда-то дом был ложею масонской.
      Лет сто назад он перешел в казну.

      В казну дом перешел в 1844 году. То есть попросту был куплен Московским художественным обществом для Училища рисования, живописи и ваяния, которое и раньше арендовало в нем классы для занятий. Свое название "Училища живописи, ваяния и зодчества" здание получило только в 1865 году, приняв под свое крыло Московскую дворцовую архитектурную школу. И как впоследствии ни менялись названия, располагавшихся в нем школ — ВХУТЕМАС, ВХУТЕИН или нынешняя Академия живописи, ваяния и зодчества — Юшков дом оставался прибежищем для искусства. Может быть, поэтому он счастливо избежал пожара 1812 года, поглотившего 2/3 всех московских домов, и чудом уцелел в пожаре 1816 года, когда горела вся Мясницкая улица.

      В то время, когда семья Пастернаков поселилась во дворе Училища, Мясницкая уже ничем не напоминала ни ту улицу петровских времен, на которой Москва восторженно встречала триумфальное шествие полков, возвращавшихся из военных походов, ни ту царскую дорогу, по которой Петр ездил в милое его сердцу Лефортово. И ни ту престижную улицу, сплошь заселенную царедворцами, где проходили гуляния, маскарадные шествия и "огненные потехи". Аристократическое население улицы сохранялось вплоть до середины XIX века. Любознательный путешественник и в наше время сможет обнаружить на Мясницкой дома, в которых бывали Пушкин, Грибоедов, Жуковский, Гоголь.

      С годами менялся облик улицы и общественное положение его жителей. На рубеже XIX-XX веков Мясницкая превратилась в своеобразный деловой центр. На ней селились купцы, финансисты, коммерсанты, юристы и инженеры. Она связывала Петербургский вокзал с центром Москвы и по-прежнему оставалась центральной улицей, по которой проходили наиболее важные шествия.

      Таким шествием была траурная процессия 30 октября 1894 года, сопровождавшая прах Александра III. Гроб с прахом везли из Ливадии в Санкт-Петербург. По дороге была сделана остановка в Москве, где гроб с императором-миротворцем три дня стоял в Архангельском соборе Кремля.

      Траурное шествие было парадно обставлено и собрало толпы любопытных вдоль всей Мясницкой. Их теснили подальше от мостовой охранявшие улицу солдаты. В лучшем положении были жители домов, чьи окна выходили на посыпанную песком мостовую Мясницкой, застывшую в немом ожидании. Но самым выгодным местом для наблюдения был полукруглый балкон Училища, на котором в тот момент сгрудились преподаватели и учащиеся.

      Розалия Исидоровна стояла у самых перил балкона. Так что Боре, сидевшему на ее руках, казалось, что под его ногами разверзлась пропасть. Вдруг уныло и протяжно зазвонили колокола московских церквей. И тотчас, словно по неслышимой команде всколыхнулась волна рук.

      "Москва снимала шапки, крестилась. Под отовсюду поднявшийся погребальный перезвон показалась голова нескончаемого шествия, войска, духовенство, лошади в черных попонах с султанами, немыслимой пышности катафалк, герольды в невиданных костюмах иного века. И процессия шла и шла, и фасады домов были затянуты целыми полосами крепа и обиты черным, и потуплено висели траурные флаги".

      Воспроизведенное спустя шесть десятилетий в автобиографи­ческом очерке "Люди и положения" воспоминание на удивление точно совпало с отчетом, помещенном в "Московских ведомостях" за 31 октября 1894 года.

      Жизнь во флигеле пришлась на первые годы сознательной жизни Бориса. Поэтому так точно врезались в память детали траурного шествия. Не менее точной была память об удушливом чаде пирожков на сале и жареных котлет, которые отпускали учащимся Училища в полуподвальном помещении флигеля. Квартира Пастернаков находилась площадкой выше. Был и еще один этаж, на котором располагалась квартира письмоводителя Училища.

      И был еще один двор. Не тот "парадный", в саду которого любили гулять мама и няня. И не тот задний — полный тайн, но лишенный детских голосов. Друзей для игр следовало искать в третьем дворе, называвшемся "швейцарским". Название ко двору прилепилось не потому, что в самом его центре располагался небольшой холм, летом зараставший густой травой, а зимой превращавшийся в отличную ледяную горку, с которой, если повезет, можно было на санках домчаться аж до самого подъезда флигеля. Швейцарским двор назывался потому, что в доме, который его окружал с трех сторон, жили служащие Училища: швейцары, дворники, сторожа, конюхи.

      И была мастерская отца. Впервые она была вынесена за пределы их квартиры и располагалась в крыле здания Училища по Юшкову переулку. Попасть в мастерскую можно было, не выходя со двора, через небольшую дверь в торце здания. Лестница вела в коридор со множеством дверей, за которыми находились мастерские художников. За одной из дверей была мастерская Леонида Осиповича. На пороге Бориса встречал знакомый с младенчества запах скипидара и красок. В мастерской всегда лежала груда непонятных вещей, до которых запрещалось дотрагиваться и сдвигать с места. Зато никто не запрещал смотреть в окно, занимавшее почти всю стену мастерской, через которое была видна еще одна достопримечательность района — церковь Флора и Лавра. Туда Борю водила няня. Но об этом не следовало рассказывать никому, это было их тайной, сладкой и беспокойной, как все недозволенное.

Кликните мышкой по иллюстрации для ее просмотра в натуральную величину в отдельном окне

История Фроловки в фотографиях

   Фотография 1900-х годов. Вид на Мясницкую со стороны Мясницких ворот. Справа в глубине видна полуротонда Училища живописи, ваяния и зодчества.

   История этого дома, стоящего на углу Мясницкой и Юшкова переулка, помнит еще во владельцах генерал-лейтенанта И. И. Дмитриева-Мамонова, участника многих прославленных военных баталий, среди которых и Полтавская битва, и Персидский поход. История помнит, а вот дом вряд ли. Потому что в конце XVIII века он был перестроен новыми владельцами, Юшковыми. Генерал-губернатор И. И. Юшков не принимал участия в битвах, хотя его род происходит от сына князя Зеуша, покинувшего Золотую орду для службы князю Дмитрию Донскому. Свои чины он заслужил на государевой службе: главный судья судного приказа, президент камер-коллегии, генерал-полицмейстер в Санкт-Петербурге и, наконец, московский губернатор. Он умер в 1781 году. Именно в этом году вышел в Преображенский полк его воспитанник и внучатый племянник, проживший в семье Юшкова 12 лет будущий журналист и писатель П. П. Сумароков.

   Думаю, что где-то в это же время, вскоре после смерти отца, его сыну Петру Ивановичу Юшкову пришла в голову идея полностью перестроить родительский дом. С той поры за ним закрепилось название "Юшков дом".

   Юшков дом после этого подвергался неоднократным перестройкам, которые, к сожалению, лишили его первоначальной уникальности. Но даже исчезновение некоторых архитектурных деталей, по мнению специалистов, не испортило благородный облик здания и сохранило замысел его создателя. Изменения не коснулись основного украшения дома — полукруглой ротонды.

   На старинной фотографии Юшкова дома видно, как близко к Училищу располагалась церковь Флора и Лавра, одна башенка которой видна на фотографии справа. Так же тесно были связаны с этой церковью детские воспоминания Бориса.
   Им с няней надобно было только выйти за ворота Училища, перейти на противоположную сторону и немного пройтись вдоль низеньких домиков в сторону Мясницкой. И... во-он он там, вдали — шпиль церкви едва виднеется за крышами домов.

   Когда-то Флоро-Лаврская церковь стояла не тут, в Мясниках, а у Спасских ворот Кремля. Она была перенесена на новое место, считавшееся в то время самым высоким местом Мясницкого холма, по приказу Ивана Грозного. Деревянная церковь тех лет сгорела в московском пожаре 1547 года и, спустя 110 лет, на ее месте была воздвигнута каменная церковь.

   Как я уже писала, это здание церкви пощадили страшные московские пожары последующих лет. Но самый разрушительный пожар разгорелся в годы воинствующего атеизма.
   Первый раз на храм подняли руку в 1925 году. Но, благодаря заключению специально созданной комиссии при Главнауке Наркомпроса, писавшей, что здание церкви "отлично сохранилось во всех почти деталях" и вместе с соседним зданием, бывшим Училищем живописи, ваяния и зодчества, составляет "чрезвычайно интересную группу" архитектурного ансамбля, — беду удалось отвести. Однако в начале 1930-х годов здание церкви занял "Метрострой". То, что осталось после него, уже трудно было назвать архитектурным памятником, поэтому в 1934 году храм разрушили.

   Зря говорят в народе, что "свято место пусто не бывает". Площадка, где стояла церковь Флора и Лавра вместе с прилегающим церковным двором и маленькими домишками по соседству, долго оставалась пустой. Пока современники не отважились начать там строительство.

   Это чудо современного градостроительства появилось на месте маленьких домиков.

   Но угол Мясницкой и Боброва (Юшкова) переулка, тот самый угол, который занимал когда-то церковный двор, кажется, пустует до сих пор... У кого поднимется рука?

   Флигель, в котором Пастернаки прожили при Училище 8 долгих лет, можно увидеть тоже только на фотографии. Вдали хорошо видна дуга "рога изобилия" — тыльная сторона Юшкова дома, в прежние времена обращенная к парку усадьбы. Именно в это крыло Училища, на последний этаж, переедет семья в 1902 году.

   Бурное строительство коснется и училищного двора. Флигель снесут, выкорчуют деревья парка, во дворе построят доходные дома. Вот так выглядит бывший двор Училища в наши дни.

   Сохранившийся "рог изобилия" оказался куда более долговечным, нежели то изобилие, которое оставил своим наследникам генерал-губернатор Юшков и которое они шумно промотали. Да и как было не промотать, если великолепные балы, которые закатывал у себя на даче сын генерал-губернатора, масон и московский хлебосол Петр Иванович Юшков, продолжались неделями, собирая вокруг толпы рабочих близстоящих фабрик. И даже монахини из соседнего монастыря дивились с высоты монастырских стен небывалым фейерверкам, громкой музыке и цыганскому пению.

       19. "Я вишу на пере у Творца..."

      Церковь святых мучеников Флора и Лавра, что стояла в Юшковом переулке на противоположном углу от Училища, дала когда-то название всему приходу. Переставив буквы в удобопроизносимом порядке, москвичи именовали район "Фроловкой".

      Пожар 1812 года пощадил каменную церковь. Но то, что оказалось не под силу пожару, с легкостью разрушил "Метрострой" в начале 30-х годов следующего века.
      Прилегающий к церкви район Флоровки изменил свои очертания еще в начале века, когда бурное строительство доходных домов в Москве полностью преобразило лик города.

      Сейчас от церкви Флора и Лавра остались только старинные фотографии, а от "Фроловки" — название Фролов переулок.
      Но в тот год, когда Пастернаки поселились при Училище, Фроловка сохраняла еще свой старый облик, и звон колоколов от Флора и Лавра естественно вливался в окружающую действительность столичного захолустья, свято чтившего старинные церковные обряды.

      Братья Флор и Лавр издревле считались покровителями коневодства, поэтому в день поминовения святых мучеников — 18 августа — в церкви Флора и Лавра проводилось освящение лошадей. В этот день церковный двор был полон лошадьми и сопровождавшими их на освящение кучерами и конюхами. Не уместившиеся во дворе лошади ожидали своей очереди снаружи, заполонив весь Юшков переулок вплоть до самых ворот Училища.

      Вычищенные до блеска бока лошадей лоснились на солнце. В причесанных гривах красовались шелковые ленты и цветы. Наряженных по случаю праздника лошадей окроплял святой водой облаченный в праздничные одежды священник. Священнодействие привлекало внимание Бори своей добротой и сказочностью.

      "Мученики достохвальнии, всечестнии братья Флор и Лавр, — слышались непонятные слова молитвы, — услышите всех притекающих к вашему заступлению, и как при жизни вашей вы исцеляли коней, так и теперь избавляйте их от всяких недугов". Последняя фраза находила отзвук в отзывчивом детском сердце.

      На службы в церковь Борю водила няня. По-видимому, она и поведала ему не только о царствии Божьем, в которое перейдет все живое на земле, но и о том, что и для него, и для его родителей вход в это "царство всеобщего благоденствия" закрыт. И тщетны будут все его усилия измениться, совершить нечто героическое. Обычными стараниями этой отверженности не поправить. Мальчик не знал, как преодолеть это неизвестно кем придуманное препятствие, чтобы стать "как все".

      Тайна присутствия на церковных службах волновала своей недозволенностью и притягивала таинственностью. Доподлинно неизвестно, какой шаг предприняла его добрая няня, чтобы "узаконить" присутствие ребенка-иноверца в церкви. Но абсолютно достоверно, что причастность к христианству всегда была для Бориса Леонидовича "предметом редкого и исключительного вдохновения". Он писал, что христианский образ мысли сильнее всего владел им в юношеские годы, когда закладывались основы его своеобразных взглядов на вещи, мир, жизнь. Свое отношение к христианству он полнее всего выразил в романе "Доктор Живаго". И отказывался рассуждать на эту тему, когда к нему приступали с вопросами корреспонденты. Свой отказ он объяснял тем, что любое его мнение о Святом Духе ничего не стоит по сравнению с присутствием самого Святого Духа в произведении искусства.

      Только однажды, примерно за год до смерти, в частном письме к своей французской приятельнице, профессору русской литературы Жаклин де Пруайяр, Борис Леонидович обмолвился, что был тайно крещен няней в младенчестве. Выдумал ли он этот факт тут же, в процессе написания письма, или же просто пересказал ловкую выдумку своей доброй няни, не имеет значения, потому что ни о каком настоящем крещении и, тем более тайном, не могло быть и речи.

      По церковным правилам крещение ребенка не могло происходить без официального согласия родителей, и должно было быть занесено в метрическую книгу. Так как такая запись не сохранилась, зато сохранилась запись в университетских документах Бориса об "иудейском вероисповедании", остается предположить, что няня Акулина Гавриловна Михалина, человек глубоко религиозный и добрый, сама окропила мальчика во имя Отца и Сына и Святого Духа. Она считала, что таким образом убрала все препятствия к участию своего любимца в церковных службах.

      "...Недоступно высокое небо наклонилось низко-низко к ним в детскую макушкой в нянюшкин подол, когда няня рассказывала что-нибудь божественное, и становилось близким и ручным, как верхушки орешника, когда его ветки нагибают в оврагах и обирают орехи. Оно как бы окуналось у них в детской в таз с позолотой и, искупавшись в огне и золоте, превращалось в заутреню или обедню в маленькой переулочной церквушке, куда няня его водила. Там звезды небесные становились лампадками. Боженька — батюшкой и все размещались на должности более или менее по способностям. Но главное был действительный мир взрослых и город, который подобно лесу темнел кругом. Тогда всей своей полузвериной верой Юра верил в бога этого леса, как в лесничего".

      Несомненно, что эти чувства и мысли маленького Юры Живаго перекликаются с воспоминаниями самого Пастернака о своем собственном детстве.
      Рассказы няни о божественном, ложились на благодатную почву детской восприимчивости, обостренную у Бориса повышенной впечатлительностью и сострадательностью к окружающей действительности.

      У этой действительности было свое лицо. И неважно, в чем она проявлялась в каждый следующий момент жизни. Были ли это ветки деревьев, касающиеся неба, или это было само небо отраженное в лужах садовых дорожек, из которого, зачерпывая, пили, склоненные ветки. Был ли это таинственный свет настольной лампы, или еще более таинственный призрачный свет той, отраженной, висящей в ночном сумраке за оконным стеклом. Но все вместе — и нагой горизонт, и сжатые углы площадей, и всех примиряющие и вбирающие в себя городские заставы — весь этот мир линий и красок приходил сам не свой, себе не принадлежащий, объятый единым желанием — быть запечатленным.

      И был еще мир звуков. Четкий ритм конских копыт треском колотых орехов прокатывался по булыжной мостовой, заставляя детское сердце биться в том же бешеном ритме. Дыхание сбивалось в зимние сумерки, вторя глухому одышливому шороху санных полозьев. Свой ритм навязывали свистки, уносящихся вдаль паровозов, вслед за которыми срывались и уносились вдаль близлежащие поля. И несся над городом такой родной и привычный радостный перезвон московских сорока сороков.

      Этот мир красок и звуков требовал воплощения. Отчасти таким воплощением были музыкальные произведения, исполняемые матерью. Отчасти мальчик находил отзвук виденного и пережитого в отцовских работах.

      А все непонятное, не поддающееся объяснению, уходило в разряд фантазий. Не было приятнее наслаждения, чем отдаться на волю своего воображения и брести вдоль него и сворачивать туда, куда ведет оно и чувствовать себя самого и свои фантазии в чьих-то могучих руках, будь то руки неведомого Лесничего, Природы или самого Бога.

      Я чувствую рук Твоих жар.
      Ты держишь меня, как изделье,
      И прячешь, как перстень, в футляр,

напишет он на излете своей жизни, в безудержной благодарности к Создателю.

Я вишу на пере у Творца
      Крупной каплей лилового лоска...

написано им в самом начале творческого пути.

      Отстоявший в детстве не одну церковную службу ("Ты значил все в моей судьбе..."), знающий наизусть многие литургии, молитвы и псалмы, Борис Пастернак не был человеком церковным, но оставленное им творческое наследие, по образному определению Томаса Мертона, является "космической литургией Книги Бытия".

      Природа, мир, тайник вселенной,
      Я службу долгую твою,
      Объятый дрожью сокровенной,
      В слезах от счастья отстою.

      Что есть творчество как не чудотворство? Из чьих рук получает поэт этот огромный дар: видеть, чувствовать и творить? Эти и подобные вопросы придут позже, а пока что маленький Борис растет в окружении детских фантазий и страхов. То воображая себя в руках волшебника, превратившего его из девочки, какой он помнил себя в младенчестве, в мальчика. То страдая от уверенности, что он подкидыш, иначе как объяснить свое несходство с родителями.

      Так начинают. Года в два
      От мамки рвутся в тьму мелодий,
      Щебечут, свищут, — а слова
      Являются о третьем годе.

      Так начинают понимать.
      И в шуме пущенной турбины
      Мерещится, что мать — не мать,
      Что ты — не ты, что дом — чужбина.

      Что делать страшной красоте
      Присевшей на скамью сирени,
      Когда и впрямь не красть детей?
      Так возникают подозренья.

      Так зреют страхи. Как он даст
      Звезде превысить досяганье,
      Когда он — Фауст, когда — фантаст?
      Так начинаются цыгане.

      Так открываются, паря
      Поверх плетней, где быть домам бы,
      Внезапные, как вздох, моря.
      Так будут начинаться ямбы.

      Так ночи летние, ничком
      Упав в овсы с мольбой: исполнься,
      Грозят заре твоим зрачком.
      Так затевают ссоры с солнцем.

      Так начинают жить стихом.


      (Начало: "Буквица" #2, #3, #4, 2007; #1, #2, #3, #4, 2008.
      Продолжение следует.)
Буквица #1, 2009 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 Галерея:   II  III  IV  V  VI  VII ЖЗЛ

Rambler's Top100