Буквица #1, 2008 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 Галерея:   II  III  IV  V  VI  VII  VIII  IX ЖЗЛ

     Рахель Лихт

Черновик биографии
Бориса Пастернака


9. Лето в Одессе. 1891 год

10. Дом с галереями


9. Лето в Одессе. 1891 год

Пять месяцев разлуки — это большой срок для годовалого ребенка. Отец и сын заново знакомились друг с другом. Босоногий мальчик вольготно чувствовал себя в просторной квартире родителей Розалии Исидоровны. Он заметно подрос, поправился и загорел на южном солнце. На улицу его наряжали в сарафанчик. Так было принято в те годы, по-видимому, для удобства ухода за малышами. Этот девичий наряд каким-то невероятным образом запомнился. И в минуты сомнений и страхов, то ему мерещилось, что когда-то давно он был девочкой, то начинало казаться что он цыганенок-найденыш, усыновленный светловолосыми родителями. И то, и другое мучило не невозможностью доказать обратное, а непониманием, что следует делать, окажись это правдой.

Все непонятное, с чем сталкивала его жизнь, ложилось на благодатную почву: с ранних лет мальчик был склонен к суеверию и охвачен тягой к провиденциальному. Эти черты характера во многом определяли поступки Пастернака в юности и были преодолены им лишь в более зрелые годы. Впрочем, пока что солнце мирволит к будущему поэту, и детский щебет еще не оформился в слова.

Грустным было свидание Леонида Осиповича с родителями. После нескольких лет разлуки их старость и немощность стали особенно заметны. Впервые за годы самостоятельной жизни тягостное чувство детской зависимости сменилось жалостью. Но родительский дом не стал от этого ближе. Как не стали более близкими его отношения со старшими братьями и сестрами. Был ли тому виной пуританский стиль семьи или отсутствие духовной связи между детьми, сказать трудно. Ясно было, что духовные запросы и чуждая специальность художника не приветствовались в семье. Интересно, что художественными способностями был наделен также брат Давид. Но он умер в юности, когда младший Леонид еще только начал получать оплеухи, за попытки водить угольками по стенам. Из всей семьи дружеские отношения сохранялись только с Асей (Анной Осиповной) Пастернак. Брат и сестра отличались природной веселостью характера и неиссякаемым темпераментом.

Старшинство сестры не тяготило Леонида Осиповича. Не помешало их дружбе и ее замужество. Она растила троих детей, младшая из которых, Оля, была ровесница Бориса Пастернака. О ней мне предстоит еще много рассказывать. И не только потому, что дружба двоюродных брата и сестры выдержала проверку временем и крутыми поворотами жизни. Не только потому, что их переписка, начатая в 1910 году и продолжавшаяся всю жизнь, — это замечательный эпистолярный роман "о времени и о себе". Не только потому, что эти двое стали живым воплощением одухотворенности и одаренности. Но и потому, что профессор и руководитель кафедры классической филологии Ленинградского университета Ольга Михайловна Фрейденберг заслуживает отдельной биографии, как человек незаурядных знаний и профессионального мастерства. Но о ней речь еще впереди. А сейчас самое время рассказать об ее отце — Михаиле Филипповиче Фрейденберге.

Родители Леонида Осиповича, наверное, не раз пожалели о том, что в одну из сдаваемых внаем комнат пустили постояльцем молодого человека неопределенных занятий. Несмотря на значительную разницу в возрасте Михаил Фрейденберг вскоре подружился с млашим сыном хозяев постоялого двора. Постоялец не просто поддерживал тягу юноши-гимназиста к рисованию. Он поручил Лениду иллюстрировать юмористический журнал "Сверчок", выпускаемый Фрейденбергом в Одессе. Когда же гораздому на фантазии издателю пришло в голову подняться в воздух на воздушном шаре собственной конструкции, билеты на представление, которое состоялось на одесской базарной площади, продавал его молодой друг, Леонид Пастернак.

Так кем же был М. Ф. Фрейденберг, издателем или воздухоплавателем?
На этот вопрос невозможно ответить однозначно. Легче перечислить ту часть его послужного списка, которая мне известна. А известно мне далеко не все.

Он был сотрудником множества одесских, а затем и центральных газет и журналов. Писал стихи, эпиграммы, фельетоны, комедии и водевили. Выступал на сцене, основал драматический театр в Евпатории, был редактором многих журналов: кроме отмеченного мною "Сверчка" (1879 г.), издавал "Маяк" и "Пчелку" (1881-1889 гг.).

Еще он был изобретателем. Специалисты типографского дела до сих пор чтят его заслуги в усовершенствовании оборудования для типографских работ. М. Ф. Фрейденберг создал три модели буквоотливных наборных машин.

Совместно с И. А. Тимченко Фрейденберг участвовал в конструировании киноаппарата, так называемого кинетоскопа.

Он был изобретатель-самоучка, и вместе с тем все его увлечения оставили заметный след — в науке ли, в технике ли, во всем, к чему он ни прикасался. Увлекшись воздухоплаванием, столь модным в конце XIX века, он сконструировал и изготовил из коленкора собственный воздушный шар, и удивил всю Одессу, поднявшись в шаре над базарной площадью.

Мир осваивал телефонную связь. Телефонистки уже не справлялись с наплывом абонентов. И Фрейденберг создал сначала линейный, а затем и групповой искатели, позволившие значительно расширить возможности ручной телефонной станции.

Талантливый изобретатель, он не смог пробить дорогу ни одному из своих изобретений. Не добившись признания в России, он отправился в Париж, где его макет машинной телефонной станции прошел успешное испытание. Ему выдали патент на изобретение. Но, не имея средств на внедрение, после 4 лет испытаний в Париже и Лондоне он был вынужден продать свое изобретение фирме Эриксона.

Изобретенная им буквоотливная машина (линотип) тоже не принесла ему ни славы, ни денег. Аферист, продвигавший это изобретение за границей, дочиста разорил Фрейденберга.

Одним из последних проектов Михаила Филипповича было создание подводной лодки. К сожалению, в родном отечестве не обратили внимание на перспективный проект. Из патриотических соображений Фрейденберг отказался продать его иностранцам. В отличие от чиновников родного отечества он понимал, какой силой будет обладать военный флот, оснащенный подводными лодками. Шел 1910 год, до первой мировой войны оставалось всего три года. В 1920 году талантливый человек покинул так и не признавший его мир.

Только спустя почти 30 лет после смерти М. Ф. Фрейденберга в России заговорили про его изобретения. Подготавливая архив отца для передачи в Музей связи, Ольга Михайловна натолкнулась и на его патенты, и на его книгу "Воспоминания изобретателя". Воистину справедливы слова, сказанные о нем Л. А. Вайнером: "Он смог предвосхитить многие идеи, ставшие понятными обществу только спустя 40-50 лет".

Вот такого человека полюбила своенравная Ася Пастернак. Естественно, что ее родители не приняли сватовства Фрейденберга. Это не остановило девушку. Рассорившись с родными, она вышла замуж за Михаила Филипповича. В описываемое мною лето 1891 года они еще жили в Одессе и дружески общались с семьей гостившего в Одессе младшего брата. Художника заинтересовали изобретения мужа сестры в области цинкографии. Ведь они могли решить те проблемы, с которыми столкнулся Леонид Осипович, подготавливая к изданию иллюстрации недавно вышедшего собрания сочинений Лермонтова.

Между тем время, отведенное Леонидом Осиповичем себе на отдых, подошло к концу, и в середине сентября семья в полном составе выехала в Москву.
Кликните мышкой по иллюстрации для ее просмотра в натуральную величину в отдельном окне

   На двух первых фотографиях маленький Борис в платьице поочередно сфотографирован на руках у родителей.

   На двух других фотографиях сестра Леонида Осиповича, Анна Осиповна, и ее муж Михаил Филиппович Фрейденберг.

   Есть еще одна интересная фотография Михаила Фрейденберга, подаренная своему другу Леониду Пастернаку.

   На обороте этой фотографии — шутливая дарственная надпись:
   "Аэронавтическому кассиру, соиздателю "Осы", сотруднику "Пчелки" и дорогому другу И. Пастернаку.
   М. Фрейденберг. Одесса 7 февраля 1882 г.".

10. Дом с галереями

К возвращению из Одессы своего двоюродного брата Карл Евгеньевич Пастернак подыскал для его семьи новую квартиру. Это было не так просто, если учесть, что семья Леонида Осиповича была ограничена в средствах. Учитывая неудачный опыт предыдущей квартиры в доме Веденеева с большим количеством тесных и потому никчемных комнат, Розалия Исидоровная просила ограничиться четырьмя: детской, родительской спальней и двумя комнатами, одна из которых должна была служить мастерской для мужа, а другая исполнять роль гостиной и одновременно быть комнатой для ее собственных музыкальных занятий. К величине двух последних комнат предъявлялись особые требования. Скудность семейного бюджета не позволяла сменить район проживания. И все же Розалия Исидоровна надеялась, что можно будет найти дом, неподалеку от которого будет хотя бы небольшой сквер для прогулок с ребенком.

Сняв для двоюродного брата четырех комнатную квартиру в доме Лыжина, Карлу Евгеньевичу удалось выполнить практически все пожелания Розалии Исидоровны.
Двухэтажный дом купца Лыжина выходил торцом на Малую Угольную площадь. Его два крыла тянулись сразу вдоль двух улиц — уже знакомого нам Оружейного переулка и Садовой-Каретной, — образуя огороженный с трех сторон двор. Все комнаты пастернаковской квартиры выходили окнами в Оружейный переулок, и только самая дальняя комната, отданная под мастерскую Леонида Осиповича, находилась в торце здания и смотрела на Малую Угольную площадь. В мастерской было достаточно места и для работы и для школы рисования, которой руководил художник. По соседству с мастерской, в гостиной, стоял рояль, там занималась и давала уроки музыки Розалия Исидоровна.

В первом этаже дома размещались мастерские и мелкие лавочки. Второй этаж сдавался внаём жильцам. Со стороны двора вдоль трех стен дома тянулась широкая галерея, на которой жильцы хранили воду в огромных кадках и снедь в накрепко запираемых кладовках. Тут же, на галерее, располагались отхожие места. Всякого поднимающегося на галерею по скрипучим деревянным лестницам черного хода сшибала с ног смесь самых невероятных запахов. Черный ход вел на кухню, и уже из нее в квартиру, ничего не знавшую о задворках жизни. Потому что в противовес черному ходу имелись и парадные лестницы, их каменные ступени с чугунными перилами, минуя галерею, вели прямо в Оружейный переулок.

Жизнь переулка и двора разнилась не только запахами, но и звуками, их разнобой долетал до детской Бориса причудливой музыкой, загадочный смысл которой был скрыт от ребенка.

Во дворе дома под массивными кирпичными арками галереи размещались извозчьи пролетки и лошади. Извозчики чувствовали себя во дворе полновластными хозяевами. Немощеный двор утопал в их ругани, лошадином ржании, грязи, зловонии и птичьем гомоне. Иная музыка доносилась из Оружейного переулка, по булыжным мостовым которого с грохотом неслись экипажи, ломовые извозчики и мужицкие телеги. Некоторые сворачивали под сводчатую арку ворот дома Лыжина. Прямо над аркой находилась детская Бориса. Гулким эхом отдавалось под аркой цоканье лошадиных копыт и скрип рессор.

Стоит и за сердце хватает бормот
Дворов, предместий, мокрой мостовой,
Калиток, капель... Чудный гул без формы,
Как обморок и разговор с собой.
.....................................
В тылу шла жизнь. Дворы тонули в скверне.
.....................................
Струится грязь, ручьи на все лады,
Хваля весну, разворковались в голос,
И, выдирая полость из воды,
Стучит, скача по камню, правый полоз.

А когда глохло эхо под аркой, и грохот пролеток сменялся скрежетом и сухим шелестом полозьев с железными подрезами, на город опускалась зима.

Из окон пастернаковской квартиры были видны ворота Духовной семинарии. К ней прилегал большой парк, так что осуществилась мечта Розалии Исидоровны и о скверике для ребенка.
Чинные прогулки с няней Феоной по аллеям семинарского парка, нарушались гоготом вырывавшихся на перерыв семинаристов. Нянька тащила в сторону, подальше от крепких слов и нешуточных драк. Аллеи парка сменялись близлежащими бульварами и улицами. В экипажных заведениях Каретного ряда внимание привлекали диковинные медвежьи чучела, стоявшие на страже предлагаемых на продажу лакированных пролеток на высоких рессорах.

Но самое интересное происходило чуть дальше, на плацу Знаменских казарм. В полдень там проходили учения конных жандармов. Тут даже нянька забывала свои обязанности. Прильнув к казарменной решетке вместе с другими зеваками, маленький Борис следил за происходящим. Было что-то завораживающее в размеренном аллюре движущихся по кругу лошадей, в том, как лихо с разбега вскакивали в седла всадники.

Улицы с их диковинными витринами и гарцующими красавцами привлекали внимание, но не трогали душу ребенка. Но стоило им с няней углубиться в любой из близлежащих переулков, как мальчиком овладевали совершенно иные чувства. И как ни оберегала нянька, как ни оттаскивала в сторону от всего, что не полагалось видеть и слышать ребенку, на глазах у Бориса протекала жизнь околотка, где не стесняясь выставляли напоказ ничем не прикрытую изнанку жизни. Увиденное запало в душу мальчика, дав ростки чувству, которое поэт позднее назвал пугающей до замирания жалостью к женщине.  
(Начало: "Буквица" #2, #3, #4, 2007.
Продолжение: "Буквица" #2 (7), 2008.)
 

   Незадолго до того, как Пастернаки поселились в Оружейном переулке в доме с галереями, дом принадлежал купцу Свечину. Его имя по привычке продолжали писать на конвертах отправляемых писем, хотя купец Свечин умер, и его вдова продала дом новому домовладельцу купцу Лыжину. Пастернаки жили на втором этаже дома Лыжина. Новый хозяин впоследствии надстроил третий этаж, и именно в таком виде дом Лыжина был запечатлен на фотографии, сделанной в 1974 году М. Балцвинником. Над аркой ближайших к нам ворот располагалась когда-то детская Бориса.

   По плану реконструкции Москвы 1976 года с целью расширения Садового кольца было снесено несколько домов между Садово-Каретной улицей и Оружейным переулком. Дом Лыжина попал в их число.

   Незадолго до сноса, в том же 1976 году, В. Вальтер сделал фотографию галереи дома, проходящей во дворе на уровне второго этажа.

   Пастернак ни раз обращался к описанию дома с галереями в своих прозаических произведениях ("Начало прозы 1936 год", "Доктор Живаго"). В одном из таких домов на Чистых прудах жил его школьный друг. Детские смутные воспоминания переплелись с воспоминаниями юности:
   "Дом был каменный с деревянными галереями. Они с четырех сторон окружали грязный немощеный двор. Вверх по галереям шли грязные и скользкие деревянные лестницы. На них пахло кошками и квашеной капустой. По площадкам лепились отхожие будки и кладовые под висячими замками".

   Из окна пастернаковской квартиры открывался вид на Божедомский переулок и ворота, ведущие когда-то к московской Духовной семинарии расположенной за оградой по левую сторону от переулка.

   С тех пор мало что изменилось. На месте и ограда, и ворота, ведущие к Музею народного творчества.
   Возможно, что время слегка коснулось самого здания бывшей семинарии. И до неузнаваемости изменило семинарский парк, по дорожкам которого няня гуляла с маленьким Борей. Но картины былого парка можно восстановить по воспоминаниям Бориса Пастернака.

   "Необъяснимым образом что-то запомнилось из осенних прогулок с кормилицей по семинарскому парку. Размокшие дорожки под кучами опавших листьев, пруды, насыпанные горки и крашеные рогатки семинарии, игры и побоища гогочущих семинаристов на больших переменах".
   В Каретном ряду мы не увидим ни экипажных заведений, ни медвежьих чучел, ни карет.
   От той Москвы, тех улиц, звуков и ощущений остались только бессмертные строки поэта:
   "Околоток был самый подозрительный — Тверские-Ямские, Труба, переулки Цветного. То и дело оттаскивали за руку. Чего-то не надо было знать, что-то не следовало слышать. Но няни и мамки не терпели одиночества, и тогда пестрое общество окружало нас. И в полдень учили конных жандармов на открытом плацу Знаменских казарм.
   Из этого общения с нищими и странницами, по соседству с миром отверженных и их историй и истерик на близких бульварах, я преждевременно рано на всю жизнь вынес пугающую до замирания жалось к женщине и еще более нестерпимую жалость к родителям, которые умрут раньше меня и ради избавления которых от мук ада я должен совершить что-то неслыханно светлое, небывалое".
   (Б. Пастернак. Автобиографический очерк "Люди и положения".)

   (Благодарю всех своих фотокорреспондентов за фотографии современной Москвы.)

Буквица #1, 2008 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 Галерея:   II  III  IV  V  VI  VII  VIII  IX ЖЗЛ

Rambler's Top100