Буквица #1, 2008 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 Галерея:   II  III  IV  V  VI  VII  VIII  IX Классика


 
    Борис Петрович Корнилов
(1907—1938)

"Усталость тихая, вечерняя..."
Качка на Каспийском море
Песня о встречном
Соловьиха

 

 
     Борис Корнилов родился 16 июля 1907 года в селе Покровское, ныне Семёновского района Горьковской области.
   В 1925 году губком комсомола направил 18-летнего поэта на учебу в Ленинград, где он вступил в литературную группу "Смена", которой руководил В.Саянов. В начале 30-х годов широкую популярность приобрела его поэма "Триполье". С середины 30-х годов сотрудничал в газете "Известия". В 1936-1937 годах написал цикл стихотворений, посвященных Пушкину.
   Арестован в 1937-ом, расстрелян в 1938-ом, реабилитирован в 1957 году.
   Песня на слова Б.Корнилова и музыку Д.Шостаковича из кинофильма "Встречный" (слушать), один из символов советский эпохи, двадцать лет звучала по всей стране без упоминания имени поэта.




Очерки и статьи о жизни и творчестве поэта

  • Е.Евтушенко, Парень из светловской "Гренады":

    У Корнилова были неиссякаемая заводная удаль, бесшабашность, заразительное обаяние, свойственные любимому актеру тех лет — Петру Алейникову. Корниловская "комсомольскость" была без всякой дешевой сентиментальности. Корниловская лихость была скорее анархической, своевольной. От его "Качки на Каспийском море", от волшебного запева: "В Нижнем Новгороде с откоса / чайки падают на пески...", от "Соловьихи" у меня даже голова кружилась.

  • Витязь русского стиха (к премьере документального фильма "Продолжение жизни" на телеканале "Культура"):

    На первом съезде советских писателей [1934 — ред.] о Борисе Корнилове говорили уже как о надежде советской поэзии. В 1936 году его исключили из Союза советских писателей. Последние стихотворения поэта, посвященные Александру Сергеевичу Пушкину, были опубликованы за два месяца до его ареста — в марте 37-го он был арестован — по обвинению в написании и распространении "контрреволюционных произведений". 20 февраля 1938 года состоялось короткое слушание его дела Военной коллегией Верховного суда СССР, Борис Корнилов был приговорен и в тот же день расстрелян.

  • С.Ачильдиев, Дважды забытый:

    Два десятилетия, вплоть до 1957-го, имя Корнилова было вычеркнуто из советских литературных святцев. Все книги, посвященные поэту, вышли уже потом. Каждая — с подробным разбором стихотворений и трех лучших поэм: "Соль", "Триполье" и "Моя Африка", а также с обильным цитированием и ссылками авторов друг на друга. Но во всех этих книгах, как, впрочем, и в немногочисленных газетных статьях той поры, подробности жизни поэта приходится выискивать по крупицам. Потому что тех, кто способен был вспоминать, расстреляли еще в тридцатых, а большинство уцелевших Господь не отметил творческим даром.

  • Электронная библиотека Александра Белоусенко, Борис Петрович Корнилов:

       Один из свидетелей — Виктор Белоусов — так описал события тех дней: "7 мая 1946 года эшелон из 56 вагонов с зарешеченными окнами прибыл в Хабаровский край на станцию Известковую Дальневосточной железной дороги. Эшелон был сборный, в нем были вагоны из центральных областей России, с Урала, из Сибири. Спали в палатках по 40-60 человек на двухэтажных нарах.
       Я, как всегда, в свободное время сочинял стихи. Однажды я сидел и подбирал рифму к стиху. С соседних нар поднялся человек, подошел ко мне сзади и спросил: "Что, стихи пишешь?" "Да", — ответил я. "А ну, разреши посмотреть". Он взял из рук блокнот, вынул из нагрудного кармана коричневый карандаш и стал делать пометки. Не торопясь, разбирая каждую строчку, он отмечал или подчеркивал абзацы, а затем спокойным, неторопливым голосом объяснил, где надо улучшить рифму, где заменить строчку, где привести размерность стиха в необходимое соответствие. В общем это была дружеская беседа о литературном творчестве, о началах поэзии.
       — Моя фамилия Корнилов, не читал ли ты что-либо этого автора? — спросил он..."




    Стихотворения публикуются по изданию:
    Корнилов Б.П. Избранное. —
    Уфа: Башкирское книжное изд-во, 1976

  •     "Усталость тихая, вечерняя..."

    Усталость тихая, вечерняя
    Зовёт из гула голосов
    В Нижегородскую губернию
    И в синь Семёновских лесов.

    Сосновый шум и смех осиновый
    Опять кулигами пройдёт.
    Я вечера припомню синие
    И дымом пахнущий омёт.

    Берёзы нежной тело белое
    В руках увижу ложкаря,
    И вновь непочатая, целая
    Заколыхается заря.

    Ты не уйдёшь, моя сосновая,
    Моя любимая страна!
    Когда-нибудь, но буду снова я
    Бросать на землю семена.

    Когда хозяйки хлопнут ставнями
    И — отдых скрюченным рукам,
    Я расскажу про город каменный
    Седым угрюмым старикам.

    Познаю вновь любовь вечернюю,
    Уйдя из гула голосов
    В Нижегородскую губернию,
    В разбег Семёновских лесов

    1925


    Качка на Кайспийском море

    Качка на Каспийском море
    За кормою вода густая —
    солона она, зелена,
    неожиданно вырастая,
    на дыбы поднялась она,
    и, качаясь, идут валы
    от Баку
    до Махач-Калы.

    Мы теперь не поём, не спорим —
    мы водою увлечены;
    ходят волны Каспийским морем
    небывалой величины.

    А потом —
    затихают воды —
    ночь каспийская,
    мёртвая зыбь;
    знаменуя красу природы,
    звёзды высыпали, как сыпь;
    от Махач-Калы
    до Баку
    луны плавают на боку.
    Я стою себе, успокоясь,
    я насмешливо щурю глаз —
    мне Каспийское море по пояс,
    нипочём...
    Уверяю вас.
    Нас не так на земле качало,
    мотало кругом во мгле —
    качка в море берёт начало,
    а бесчинствуют на земле.

    Нас качало в казачьих седлах,
    только стыла по жилам кровь,
    мы любили девчонок подлых —
    нас укачивала любовь.
    Водка, что ли, ещё?
    И водка —
    спирт горячий,
    зелёный,
    злой;
    нас качало в пирушках вот как —
    с боку на бок
    и с ног долой...

    Только звёзды летят картечью,
    говорят мне:
    — Иди, усни... —
    Дом, качаясь, идет навстречу,
    сам качаешься, чёрт возьми...
    Стынет соль
    девятого пота
    на протравленной коже спины,
    и качает меня работа
    лучше спирта
    и лучше войны.
    Что мне море?
    Какое дело
    Мне до этой
    Зелёной беды?

    Соль тяжёлого, сбитого тела
    Солонее морской воды.

    Что мне (спрашиваю я), если
    наши зубы,
    как пена, белы —
    и качаются наши песни
    от Баку
    до Махач-Калы.

    1930
    Каспийское море — Волга


    Песня о встречном

    Нас утро встречает прохладой,
    Нас ветром встречает река.
    Кудрявая, что ж ты не рада
    Весёлому пенью гудка?

    Не спи, вставай, кудрявая!
    В цехах звеня,
    Страна встаёт со славою
    На встречу дня.

    И радость поёт, не скончая,
    И песня навстречу идёт,
    И люди смеются, встречая,
    И встречное солнце встаёт.

    Горячее и бравое,
    Бодрит меня,
    Страна встаёт со славою
    На встречу дня.

    Бригада нас встретит работой,
    И ты улыбнёшься друзьям,
    С которыми труд, и забота,
    И встречный, и жизнь — пополам.

    За Нарвскою заставою,
    В громах, в огнях,
    Страна встаёт со славою
    На встречу дня.

    И с ней до победного края,
    Ты, молодость наша, пройдёшь,
    Покуда не выйдет вторая
    Навстречу тебе молодёжь.

    И в жизнь вбежит оравою,
    Отцов сменя.
    Страна встаёт со славою
    На встречу дня.

    ...И радость никак не запрятать,
    Когда барабанщики бьют:
    За нами идут октябрята,
    Картавые песни поют.

    Отважные, картавые,
    Идут, звеня.
    Страна встаёт со славою
    На встречу дня!

    Такою прекрасною речью
    О правде своей заяви.
    Мы жизни выходим навстречу,
    Навстречу труду и любви!

    Любить грешно ль, кудрявая,
    Когда, звеня,
    Страна встаёт со славою
    На встречу дня.

    1932


    Соловьиха

    У меня к тебе дела такого рода,
    что уйдет на разговоры вечер весь, —
    затвори свои тесовые ворота
    и плотней холстиной окна занавесь.
    Чтобы шли подруги мимо,
    парни мимо
    и гадали бы и пели бы, скорбя:
    — Что не вышла под окошко, Серафима?
    Серафима, больно скучно без тебя...
    Чтобы самый ни на есть раскучерявый,
    рвя по вороту рубахи алый шёлк,
    по селу Ивано-Марьину с оравой
    мимо окон под гармонику прошёл.
    Он все тенором,
    все тенором,
    со злобой
    запевал — рука протянута к ножу:
    — Ты забудь меня, красавица,
    попробуй...
    я тебе тогда такое покажу...
    Если любишь хоть всего наполовину,
    подожду тебя у крайнего окна,
    постелю тебе пиджак на луговину
    довоенного и тонкого сукна.

    А земля дышала, грузная от жиру,
    и от омута Соминого левей
    соловьи сидели молча по ранжиру,
    так, что справа — самый старый соловей.
    Перед ним вода — зелёная, живая,
    мимо заводей несется напролом —
    он качается на ветке, прикрывая
    соловьиху годовалую крылом.
    И трава грозой весеннею измята,
    дышит грузная и тёплая земля,
    голубые ходят в омуте сомята,
    пол-аршинными усами шевеля.
    А пиявки, раки ползают по илу,
    много ужаса вода в себе таит —
    Щука — младшая сестрица крокодилу —
    неживая возле берега стоит...
    Соловьиха в тишине большой и душной...

    Вдруг ударил золотистый вдалеке,
    видно, злой и молодой и непослушный,
    ей запел на соловьином языке:
    — По лесам,
    на пустырях
    и на равнинах
    не найти тебе прекраснее дружка —
    принесу тебе яичек муравьиных,
    нащиплю в постель я пуху из брюшка.
    Мы постелем наше ложе над водою,
    где шиповники все в розанах стоят,
    мы помчимся над грозою, над бедою
    и народим два десятка соловьят.
    Не тебе прожить, без радости старея,
    ты, залётная, ни разу не цвела,
    вылетай же, молодая, поскорее
    из-под старого и жёсткого крыла.

    И молчит она,
    все в мире забывая, —
    я за песней, как за гибелью, слежу...
    Шаль накинута на плечи пуховая...
    — Ты куда же, Серафима?
    — Ухожу. —
    Кисти шали, словно перышки, расправя,
    влюблена она,
    красива,
    нехитра —
    улетела.
    Я держать ее не вправе —
    просижу я возле дома до утра.
    Подожду, когда заря сверкнёт по стеклам,
    золотая сгаснет песня соловья —
    пусть придет она домой
    с красивым,
    с тёплым —
    меркнут глаз его татарских лезвия.
    От неё и от него
    пахнуло мятой,
    он прощается у крайнего окна,
    и намок в росе
    пиджак его измятый
    довоенного и тонкого сукна.

    5 апреля 1934

     

     
    Буквица #1, 2008 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 Галерея:   II  III  IV  V  VI  VII  VIII  IX Классика

    Rambler's Top100