Буквица #4, 2007 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 Галерея:   II  III  IV  V  VI  VII  VIII  IX  X  XI Стихи наших авторов

Эдгар Бартенев

Реквием
душистому табаку


Ты вся была
как солнце в алкоголе


"Дирижабль моя,
какая ты!.."


Сердце

"вот так
и уходит слава..."


Сонет "Месневи"

керманский ковёр



 
неразборчиво

а вообще я этот — язычник, наверное! мне всё доставляет радость: и знание, и незнание, и науки, и религии; хорошие стихи и хорошая проза; добрые, смешные и сердитые речи; правда и заблуждения; животные, деревья и вода во всех видах, во всех положениях; камни, которые можно трогать, и камни, которые внутри нас; женщины, и как они обращаются с детьми; дети всех видов и всех цветов кожи, капризные и серьезные, маленькие и большие; ненцы, коми, мокша, эрьзя, бесермяне, татары, чуваши, чеченцы, балкарцы, грузины, армяне, конголезцы; вещи, на которые падает взгляд, и вещи, которые мне недоступны; круги, кружки и овалы; квадраты, эдры и простые линии. всё перечислил? конечно, не всё.

может быть, я просто неразборчивый человек? с неразборчивыми мыслями, неразборчивыми чувствами, неразборчивым лицом, неразборчивым поведением? я люблю, когда меня не замечают, когда я сам по себе, потому что так легче смотреть и слушать во все стороны. мне доставляет покой и наслаждение забывать себя напрочь, так что я иногда спохватываюсь и касаюсь какого-нибудь предмета, чтобы сказать: этого дерева я коснулся, а эту собаку погладил, это моя собака, это мой ребенок, это моя жена, это я радуюсь.

...люблю... всех вас без разбору!

4 марта 2005 года


Реквием душистому табаку

Моя соседка в этом году не посадила душистый табак,
Ночью теперь не блестит на балконе его лепесточный лак.
Помню, как в розах рассвета на нем всегда трепетала роса
И золотистой любовницей затворялась в цветке оса...

Она давно умерла и высохла и не ужалит отныне.
Неужели соседке моей милей опахала полыни?
Я, бывало, дымком папиросы воссоединялся с Господом —
Мне казался душистый табак венчального платья лоскутом.

Нынче же в августе много ветров, зябко, и кутаю плечи.
Ангел твой бережет ли тебя? Бережет или тоже калечит?
Ты сегодня, наверное, очень одинока, скучая за чаем:
Опрокинула в блюдце фарфоровое не одну морщинку печали.

Говоришь: "Надоело, не хочется..." Вяжешь шарфы и береты
И кидаешь с тоскою в пепельницу догоревшую сигарету.
Потому, наверное, липы — молитвенно, черными лбами —
Стучатся в потемках в карнизы, вплетаясь в оконные рамы.

1985

Ты вся была как солнце в алкоголе

Ты вся была как солнце в алкоголе.
Я пил тебя. Молился лужам, пьян.
В падучей осень шелестела волю,
вбивая в грудь осиновый кальян.

Земля в веснушках, эдакая дура,
вставала с корточек и с рёвом шла
и вкривь, и вкось из-под меня. Каурый
скакал галопом в небеса каштан.

Его копыто с церковкою схоже,
которой в водах пятисвечен лик...
Со слякотной наколкою на роже,
я им раздавлен, точно василиск.

Вкруг горла — как бы яблонная кипень,
в сад высажено памятью окно:
шатается, ища скандала, ливень,
мы прячемся и ловим ртом — вино.

между 1983 и 1989

***

Дирижабль моя, какая ты!
Слоняешься баобабово.
Не прощу хулиганам твоей красоты,
а ученым — твоей параболы.
Чего много в тебе? Какой листвы?
Каштана? Самшита? Вереска?
Мне из мчащегося окна медленные кусты
царапали морду, косую от хереса.
Я о тебе задумался, какая ты
бываешь неисчислимо пьянительная.
О тебе вавилоновые столбы
ржали в сумерках убедительно.
Гляделся пристальный люд,
пропахший костром и луком,
пуская жар из подвязанных блюд
с картошкой, яйцами, супом.
Кому — рубашку, кому — шнурки,
кому — запонку, кому — душу, —
всё отдал за добро руки
полустаночных этих пурушей.
Я одной тебя трушу, сучка...
Ты торчишь поперек небес,
звездами-паданцами отсчитывая получку —
не за то ли, что я терпеливый малец?
Хочешь, я буду мерзавцем ради тебя,
как ты стала продажною ради другого?
Хочешь, порву этот мир к чертям?
Сифилитиком стану или задом коровы?
Тебя одну пленить у меня есть право,
и не любить никого — такое же.
Отчего же ты всеми винтами для всех — дирижабль,
и только я один для тебя — напрасная рожа?
Вот, гляди, я содрал с себя кожу,
вот я глотку выправил на манер гобоя.
Вот, гляди, уж и нет меня. Кто же
тогда будет стыдиться твоей наготою?
Кто будет ходить за тобой с чулками
и забрызгивать грудь твою грязью,
заслонять тебя, как дождем, руками,
выколов зенки себе, чтобы не сглазить?
Пусть я буду тебя корить
и плевать в тебя чем попало, —
меня трудно остановить,
когда ты для меня пропала.

до 1990

Сердце

В твоей геометрии женщин должно быть немного.
Накажи им гулять по грудному снежку босиком.
Непослушную деву лучше оставь недотрогой —
пусть дырявит других целомудреннейшим каблуком.

Ибо дева не ранит — но камня в тебе не оставит.
А пройдется по краю... Так смерч не умеет пройтись.
Экскаваторщик умный, просыпь в мои улочки гравий
и снега забери в непролазную топкую высь.

Ты узнаешь, сестричка, как трудно дается походка
в городах азиатских, где чайная верба растет.
Где чайханщик — мой друг с воспаленной чифирною глоткой —
варит мне ежедневно обжигающей верности йод.

Он танцует, он дервиш в моем, словно степь, средостеньи,
не готовит измены, и нет в чайхане таковой.
Ты споткнешься когда-нибудь, странница, — он даже тени
не коснется твоей, лишь на память присыплет золой.

Уходи, уходи, этой нежности знаю законы.
Воздух — плаха. Бессмертник, песчаную радость, палю.
Город станет землей. Бей дымам поясные поклоны.
Гордость пепла — летать. Поднимись, вознесись. Я велю.

...Я, сестричка, устал. Давай без поэзии, слышишь?
В волосах утопить мне киргизскую лопасть лица, —
девочка чалая, с ветром ломким гуляют в них мыши
губ бумажных моих, слезоточца, царя, подлеца.

Да. В твоей геометрии женщин должно быть немного,
чтоб им не было власти на тропочке узкой сойтись.
Экскаваторщик умный, даруй им проворность и ноги,
а сам убирайся в свою непролазную высь.

1986 или 1987

***

вот так и уходит слава — когда не ждешь.
наподобие дыма — был да сплыл.
сегодня горел, глухо, как танк, дом.
видел дым, и лица глядевших были как дым и слава — невинны.
я лишь пробежался до станции "озерки"
купить кефира и сигарет "ява".
женщина в юбке с худыми ногами в блузке с авоськой
когда я проходил мимо подняла взгляд.
взгляд был черен, как силуэт преисподней.
кого-то ждала. тогда я увидел дым.
я искал лица встревоженные — не нашел ни одно.
только лица спящих, во сне переходящих дорогу.
светофор был так себе, хилый, и машины так себе, вялые.
люди долго на дым глядеть не могли — дела.
дом горел и, наверное, не догорел — нет телевизора.
мысль не доковыляла до жертв.
когда я с кефиром шел назад
и волосы от июньского теплого ветра стали как рухлядь —
как старый лохматый олений нюк или плохо выделанная песцовая шкура —
я их смочил перед выходом, так как боюсь парикмахерских и бритых глаз,
а не стригся — давно, очень давно, потому что скитаюсь четвертый год,
привык чтобы стригла жена, —
когда шел с пачкой "явы" в кармане джинсов назад,
та же женщина на том же углу и с той же авоськой стояла в юбке.
когда поравнялся с ней, она отвела взгляд
и продолжала ждать — кого не узнаю.
мысль о вожделении не имела под собой почвы.
вернулся домой, выдул кефир, скурил сигарету,
почитал о ненецких богах, о ненках, проверил почту.
так и прошел день.
как слава.
мыслей на этот счет — нет.

16 июня 2003 года, санкт-петербург

Сонет "Месневи"

Соловьями исписана кожа твоя,
Златошвейной строкою, иглою огня.
Мне ладонь рассказала, летая окрест:
Из ракиты свит в клетках для певчих насест;

В каждой клеточке свой окаянный Гафиз
Правит горлышком в бейт заточенный каприз,
Чистит клювиком всякий твой писаный взгляд...
Только мне остается любить наугад.

Кровь газели по вене моей не текла.
Даже ревность была ледяная игла.
С губ оленьих сбивал колотушкой слюну
И, по тундре кружа, забывал про жену.

Подмечал, как в болотах горит краснотал,
И молчанье на ус индевелый мотал.

21 января 2004 года


Бейт (араб.) — двустишие. Из бейтов делаются газели, месневи
и прочие жанры классической арабо-персидской поэзии.
керманский ковёр

сойти с электрички
выбрать дачу по вкусу
взломать и войти
надеть хозяйские тапки
топтать керманский ковёр
не оставить следов
топить печь сырой сосновой лучиной
в чужом доме
на неизвестном полустанке
слушать жужжание крови
полёт стрекозы в лабиринтах тела
курить на крыльце
смотреть сорочьи свадьбы
косое солнце
золото ольховых серёжек
вот всё моё богатство
плевать на время
ночью сражаться с ночной бабочкой
ожившей в тёплом доме
слечь наконец в постель
слушать возню крыс
топот сквозняка
распахивающего двери
утром писать в амбарную книгу
стихи или что там
гулять в лесу по мокрой земле
возвращаться сушиться
писать в амбарную книгу
скрипеть столом стулом половицами
сучить энергично локтем
услышать дятла
поднять голову
долото долото долото
вероятно в сосновых ветках
здесь живёт бог
провести ещё одну ночь
оставить инициалы в амбарной книге
вместо извинений и благодарности
такие стихи
пойти на полустанок
провожать горьким взглядом товарняки
ждать единственную электричку
день-другой
плевать на время
не дождаться
сойти под платформу
лечь в прошлогоднюю осоку
закрыть глаза
синий узор керманского ковра

2 апреля 2007 года
Комментарии
 

Буквица #4, 2007 Стр.:   2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 Галерея:   II  III  IV  V  VI  VII  VIII  IX  X  XI Стихи наших авторов

Rambler's Top100